— Меня вызвали в Петербург к Государю. Награждать. За стойкость и мужество в плену. Наша главная тифлисская красавица, твоя супруга, вручила мне письмо к Цесаревичу…

— Тома? — изогнул я бровь и обернулся к жене. — Почему промолчала?

— А если бы не вышло⁈ К чему болтать раньше времени!

— Могло, могло, Коста, не получиться, — выступил в защиту жены князь. — В Ставрополе, по дороге в столицу, меня Траскин пугал всеми карами, если я про твою роль в моем освобождении расскажу Императору. Дальше — больше. Сам Чернышев в Петербурге меня пытался застращать. «Я вам приказываю, как ваш главный начальник, не касаться подробностей на высочайшей аудиенции!» — спародировал Илико старческий голос военного министра. — Ослушаться не мог. Но про Цесаревича-то он и не подумал. Я к Его Высочеству. Принял ласково. Расспросил обо всем. Взял письмо от Тамары Георгиевны. И так развоевался! Так на Чернышева ругался! И сразу к столу. Написал наказным атаманам: прошу войти в положение бедного подпрапорщика, не раз оказавшего мне важные личные услуги. Привез бумагу в Ставрополь. Все давай меня пытать: что хочет наш герой? Чем ему угодить? Ну, и понеслись. Наперегонки. Кто кого обскачет. Выходит, гонку выиграл Завадовский?

— Да! Перейду к черноморцам.

— Ох и хитер, кубанский атаман! Все простым прикидывается, безобидным. А когда надо, он впереди всех!

— Главное для меня — не к кому перейти. Главное — сбросить опостылевший мундир.

Тамара взволнованно спросила:

— Неужели — все⁈ Конец твоей войне?

— Конец, обещаю! Пусть молодые теперь повоюют. Вот, наш Илико, например. Быть ему генералом!

— Ох, Коста! — вздохнула Тамара. — Как говорят русские, свежо предание, да верится с трудом.

— Устал, Тома, устал. Весь в шрамах. И дочка подрастает без отца! Непорядок!

— Ну-ну. Гляди у меня, маймун, я тебя за язык не тянула, — погрозила мне пальчиком Тома.

Я поднял руки: сдаюсь!

… Люблю май. Душевный месяц! Пробудившаяся природа не даст мне соврать. Зелено, птички поют, реки и ручьи весело рвутся к Азовскому морю. Все дышит весной! И волей! Я — свободен!

Одно жаль. Штабс-капитан Овечкин немедленно перевелся в войска, в Царство Польское, как только узнал о моем производстве в офицеры.

Не обманули меня казачки-черноморцы. Через два месяца после памятного разговора в моздокском лазарете наказной атаман Черноморского казачьего войска подписал приказ об увольнении хорунжего Константина Спиридоновича Варваци без пенсии за выслугу и мундира. Вернее, как и было договорено, проставил сегодняшнюю дату на выданном мне ранее приказе и велел его продублировать писарям канцелярским.