Вася без споров накинул чужую бурку.

— Спит? — кивнул на Лермонтова Петр.

— Спит. Умаялся. Душой умаялся, — уточнил Вася.

— Да уж, — согласился с ним Султанов. — Смотреть, как мы ножами караулы режем да баб с детишками без крова оставляем — это зрелище не для слабонервных.

— Никак не хочет Его Благородие понять, что мы не гусарский отряд. Другие у нас задачи. Тут, в горах, не с шашкой наголо потребно скакать, а делать то, на что другие не годны. Без заповедей! Это он еще не видел, как я пленных допрашиваю…

— И что думаешь будет дальше? Есть у меня ощущение, что мы потеряем командира.

— Убьют? — забеспокоился Вася.

— Сам уйдет. Не его это — нами командовать. Таким отрядом.

— Спасибо, братец, за бурку. Погрейся теперь сам, — сказал Вася, возвращая накидку.

Так они и провели ночь, меняясь буркой по очереди.

… Пока летучие отряды уничтожали последние запасы продовольствия в предгорьях, Граббе рассылал отдельные пехотные колонны по уцелевшим равнинным аулам до Самашки. Ахверды-Магома пользовался каждой рощей, любым перелеском, чтобы задержать безжалостных урусов и нанести им максимальный урон. Особенно жаркое дело случилось 4-го ноября у реки Ассу, где в лесной трущобе скрывались семьи надтеречных чеченцев. Горцы, знавшие все лесные тропинки, окружили 3-й батальон кабардинцев. Натиск двухтысячной партии был настолько стремителен, что люди Лабынцова остановились. Не решаясь сдвинуться с мест, кабардинцы час за часом отбивались штыками от бросавшихся на них с шашками и кинжалами врагов. Крики «ура», выстрелы и гиканье слились в единый гул. Граббе услышал этот характерный шум с другого берега Сунжи. Послал на помощь батальон куринцев с двумя орудиями. Люди Фрейтага, «не утруждая себя бродом», бросились в воду, спеша на выручку товарищей. Только тогда кабардинцы начали отступление. Вырвались. Потери составили более полутора сотен убитыми и ранеными. Погиб, в частности, прикомандированный к полку барон Штакельберг[3].

Летучий отряд прибыл в главный лагерь к исходу сражения. Лермонтов отправился к Граббе отчитываться о походе. Потупив глаза, признался:

— Генерал Галафеев оказался прав: не сладить мне с беззаветной командой.

Генерал-адъютант не стал его уговаривать.

— Нет у меня офицера вам на замену. Придется отряд расформировать после прибытия в Грозную[4]. Пойду вам навстречу. Князь Голицын очень высоко отзывался о вашем мужестве, о том, как вы первым бросались на вражеские завалы. Будет ходатайствовать о награждении вас золотым оружием за храбрость.

Лермонтов облегченно вздохнул. Роль карателя его не устраивала. Категорически.