… Заняв аул Ачхой за Валериком, Граббе выделил особый отряд, в состав которого для уничтожения предгорных аулов вошли линейные казаки под командованием ротмистра Мартынова и беззаветная команда. Гребенцам достался Умахан-Юрт и окрестные хутора, а Лермонтову — Шалажи-Тапи-Юрт и Пхан-Кичу. Выдвинулись совместно. Наметили будущую точку сбора. Разъехались каждый в своем направлении.

Снова встретились через три дня. Поручик был мрачнее тучи. Мартынов тоже не лучился довольством. Присели у небольшого костерка в яме — соблюдали маскировку. Его разожгли не для обогрева, а чтобы теплого поесть. Обменялись впечатлениями.

— Не было большого сопротивления. Мужчины большей частью ушли на север к Ахверды-Магоме, — рассказывал Николай.

— Грязная выпала работа на нашу долю, — вздохнул Лермонтов, почесав заросшее бакенбардами лицо.

— Я, чтоб отвлечься, стихи об этом набросал. Послушаешь?

— Валяй!

Ротмистр стал декламировать:

На них ходили мы облавой:

Сперва оцепим весь аул,

А там, меж делом и забавой,

Изрубим ночью караул.

Когда ж проснутся сибариты,

Подпустим красных петухов;

Трещат столетние ракиты,

И дым до самых облаков;

На смерть тогда идут сражаться,

Пощады нет… Изнемогли,

Приходят женщины сдаваться,

Мужчины, смотришь — все легли…

Лермонтов поморщился от литературного высера приятеля. «Забава», «красные петухи»… Боже, о чем он только думает? Неужели находит удовольствие от созерцания мерзости? Там, где недалекий Мартыш видел торжество русского оружия, поэт наблюдал удивительную философию жизни Востока, которую хотелось раскусить, постичь и пропустить через себя. Подумать только, «сибариты»! Как можно подобным словом припечатать людей, борющихся за выживание и плюющих на смерть⁈ Никто! Никто, даже он сам, наказавший себе поразить всех своей храбростью, не кидается грудью на штыки и картечь!

— Сибариты? — повторил вслух. — Ты, как обычно, не точен в образах.

— Куда уж мне с тобой сравняться?

— Мне не пишется нынче. Голова в походе отказывается работать. Ты — как знаешь, а я спать.

Поручик завернулся в короткую бурку и улегся на землю. Засопел.

Холодало.

Вася подошел. Уселся рядом. Скинул свою бурку и накрыл ее свернувшегося калачиком командира.

— Возьми, Безбашенный, мою на время, погрейся, — протянул Васе теплую накидку Петр Султанов, заметив, как боевой товарищ растирает себя, чтобы окончательно не околеть.

Член отряда, он был из дважды разжалованных в солдаты. Такой же сорвиголова, как Дорохов, и столь же безалаберный в мирное время. С унтер-офицером Девяткиным он был накоротке, признав его выдающиеся навыки и спокойный рассудительный нрав.