Вася остановил коней. Спрыгнул, держа поводья обеих лошадей. Лермонтов, наконец, успокоился. Соскочил на землю. Хоть и видел осуждающий взгляд Васи, не смутился.

«По уму — дать бы ему по носу. На худой конец — поджопник! Чтобы быстрее дошло! Чтобы улыбаться перестал! Да — нельзя! И как тогда, в лесу, Дорохов сдержался и меня не припечатал? Такая же ситуация. Ну, у меня хотя бы оправдание было: защищал поэта. А тут — чистой воды показуха!»

— Вы что творите, Вашбродь⁈ — Вася умерил пыл, унял порывы накостылять поэту. — Какого… Для чего⁈

— Странный вопрос, Вася. Что значит: «для чего?»⁈

— Нормальный вопрос. Вы же не первый день на войне. Хотите сказать, что не знали, что никогда на завалы врага кавалерией не бросаются⁈

Лермонтов улыбнулся.

— Не хочу.

— Тогда — для чего?

— Подумал, что они тоже считают, что кавалерией не бросаются. Эффект неожиданности. Думал, растеряются.

«Ох, нельзя, нельзя поджопник!» — Вася даже застонал.

— Эффект неожиданности, Михаил Юрьевич, это когда в штаны наложишь от неожиданности. А тут, даже не знаю, как и назвать.

— Все ты знаешь, Вася, — теперь Лермонтов просто расплылся в улыбке. — Сказать не можешь. И стукнуть меня покрепче тебя подмывает. И тоже не можешь.

— Есть такое, не скрою, — усмехнулся Вася.

— Ну, бить, пожалуй, не нужно. А говорить — говори. Выдержу.

— Ну, раз так… — Вася принял условия игры. — Глупость это, Михаил Юрьевич. Я понимаю. Вы хотели нам доказать, что не боитесь. И не только нам. Только, во-первых, никто вас трусом и не считал, а, во-вторых, какой толк такого доказательства, если бы вы пулю словили? Вы думаете, все бы говорили, что вы геройски погибли⁈ Так нет же. Сказали бы — по глупости. А потом пересказывали бы на каждом углу, за карточными столами, на балах… Мол, знаете, как Лермонтов погиб? Как? Как последний дурак!

Вася перевел дух. Лермонтов смотрел на него с некоторой долей восхищения. Потом неожиданно опять рассмеялся. Да еще как рассмеялся: еле воздух успевал набирать.

«Ну, точно, как обкуренный!» — Вася покачал головой.

— Ох, Вася! Я так и представил эти балы, эти разговоры. Ох! — поэт начал успокаиваться, дыхание выровнялось.

И вдруг… Лермонтов в одно мгновение стал серьезен. И уже печаль легла на его лицо.

«Отходняк пошел!» — констатировал Вася.

— Что, Михаил Юрьевич?

— Ты, прости меня, Вася. Если честно, я только об одном не подумал, что вы все поскачете за мной. Тут я, ты прав, по-дурацки поступил.

— А как же иначе⁈

— Поэтому и говорю, что дурак, что не учел.

Вася кивнул. Тут до него дошло.

— Погодите, погодите! Тогда я опять хочу спросить: для чего вы это сделали? Хотели проверить, страшно или нет? Так это нормально, когда страшно. Это…