Васе обрадовался как родному. Он вообще в быту к людям низших сословий относился с симпатией. Никогда нос не задирал, не доставал придирками, не хамил. С девицами из пятигорского общества он был куда менее любезен. Любил многих доводить до слез. Потом молил о прощении. Вот и сейчас он писал извинительную записку мадемуазель Эмилии.

— Лечиться приехал? — спросил Девяткина после жарких объятий. — Раны болят? Обязательно сведу тебя с доктором Барклаем-де-Толли. Ванны попринимай, все, как рукой, снимет.

— А вы? Тоже больны?

— Не видишь разве? — улыбнулся Лермонтов. — Одержим золотухою и цинготным худосочием, сопровождаемым припухлостью и болью десен, также изъязвлением языка и ломотою ног.

— Болезнь хитрости? — уточнил Вася.

Лермонтов расхохотался. Потом погрустнел.

— Понял я после последней экспедиции, что не мое это — военная служба. Что меня ждет: гарнизон анапский? Пошлости офицерского собрания, которых на дух не переношу? Карты и бессмысленные разговоры, не дающие простора ни уму, ни сердцу? Осуждаешь?

— Как можно⁈ Вы же поэт, каких и нет более в России! Ваше поле боя — вот здесь, — Вася указал на стол. — Перо — ваша сабля!

— Приятно от тебя слышать такое. Не многие это понимают. Видят во мне завзятого остряка…

— Вы бы, Вашбродь, следили бы за языком! Не ровен час, беда случится! Сами мне говорили…

— Ты, как всегда, как заботливая наседка. Не сомневайся, я не забыл, как ты за мной присматривал в походе. Буркой на ночь укрывал и следил, чтобы не остался голодным.

Вася, видя доброе отношение, осмелел.

— Вашбродь, дозвольте просьбу?

— Тебе — любую!

— У вас вина нет? Давайте за старое, за то, что живы остались — по глоточку, а?

Лермонтов расхохотался. Выставил на стол стаканы и початую бутылку, смахнув в сторону записку мадемуазель Эмилии.

— Наливай!

Вася разлил. Выпили, не чокаясь и без тостов.

— Дозвольте быть к вам поближе.

— Тут нет чеченцев. От кого будешь охранять?

— Ходит тут один, черкеса из себя строит, — буркнул Девяткин.

— Ты про Мартыша⁈ — рассмеялся Михаил Юрьевич. — Он безобиден. Хотя меня так и подмывает его подколоть. Montagnard au grand poignard. Горец с большим кинжалом, — пояснил Васе свою шутку. — Только представь: он накупил себе полдюжины черкесок и каждый день надевает новую. Так и хочется изобразить его на ночном горшке с этим кинжалом. Точно: так и нарисую сегодня.

— Уезжали бы вы отсюда, — сделал унтер попытку. — Доведет вас эта компания до греха.

… Лермонтов, как и сказал Васе Коста, предупреждению не внял.

На вечеринке у генеральши Верзилиной снова прошелся по больному месту Мартынова, хотя его слова о горце с кинжалом предназначались не отставному майору. Услышал он их случайно: в тот момент перестало играть фортепьяно. Когда мужчины вышли на улицу, Мартыш окликнул приятеля: