— Примите! — твердо сказал жандармский полковник, прибывший из Петербурга.

Он тоже надзирал над офицерами — не за их здоровьем, а за их мыслями.

— Опять шалить станет и бедокурить, — схватился за голову бедный старик. — Нельзя ли его спровадить? Это ж надо такое у меня сказануть: умрем со скуки, и придётся вам нас хоронить!

Высокий жандармский чин лишь развел руками. Этот поручик был и его головной болью. Имелось в отношении него неприятное заданьице от самого Бенкендорфа. Выполнять его полковник пока не спешил. Выжидал. Надеялся, что все само собой разрешится. Или шею сломает порученный ему объект, любивший носиться на своем коне по утренней степи и прыгать через канавы. Или кто-нибудь не выдержит его злословия, да и вызовет на дуэль с летальным исходом. Поводов для вызова опальный поэт давал предостаточно. Его обидные шутки многих задевали. Он особо никого не щадил, даже прекрасных девушек. Но время шло, а дело никак не слаживалось. Жандарм понимал, что вот-вот из Петербурга может прилететь бумага с требованием немедленно разогнать эта шайку-лейку по полкам.

… Вася отправился проведать всех знакомых. Первым ему попался Мартынов. Он ходил в белой папахе и в привычной ему черкеске, а не в военном сюртуке. Уже не ротмистр, а майор, причем в отставке. Уволился следующим чином, но без права на мундир. Оттого и черкеска, и, непонятно зачем, здоровенный кинжал, бывший предметом постоянных шуток со стороны Лермонтова. В отставку Николай Соломонович подал по семейным обстоятельствам: некому стало следить за большим хозяйством Мартыновых. Но почему-то он не спешил в Нижний Новгород заниматься семейным бизнесом. Заросший огромными бакенбардами, молчаливый и мрачный, он волочился в Пятигорске за дамами без особого успеха. В его петербургскую бытность, когда он был веселым светским человеком, имел у девушек гораздо больший успех. С каждым днем отставной майор все больше и больше мрачнел и острее реагировал на шутки приятелей.

Узнав Васю, даже не пытался изобразить радость. Что-то буркнул в ответ на приветствие и удалился. Девяткин лишь головой покачал: надо же как изменился человек в столь короткий срок! Пошел искать съемный домик, в котором проживал Лермонтов.

Поэт жил один, арендовав дом за 100 рублей серебром, но рядом со своим другом, Столыпиным-Манго. Когда зашел Вася, он сидел у открытого окна в окружении светло-серых бумажных обоев и любовался роскошной черешней. Ветки были усыпаны ягодами, только руку протяни. Время от времени поручик их срывал и отправлял в рот. На столе перед ним лежало множество исписанных листов. На плечах снова устроился военный сюртучок с заломленным, как он привык, воротником. Красная шелковая рубаха позабыта.