Ему, Лермонтову, многое прощалось теми, кто разглядел в нем иное призвание. Помогали изо всех сил, представляли к наградам. Обходя при этом тех, кто на ордена и золотое оружие за храбрость мог претендовать не за бабушку в столице и не за восторги читающей публики. Каждому — свое! Поэту — бронзовый памятник и поклонники. Настоящему военному герою — кресты на грудь и на могилу. И безоговорочное признание сослуживцев. К Лермонтову отношение у офицеров было сложное. Не всегда восторженное. Отнюдь. Разное Васе довелось услышать. В том числе и то, что пытаются поручика вытянуть всеми правдами и неправдами на орден, да не выходит.

Ну и что? В чем тут проблема? Очернение светлого облика? Нужно стихи и прозу перестать читать, убрав подальше от детей, памятники снести, а станции метро переименовать? Почему?!!! Ну, не вышло из Лермонтова толкового офицера. Так, может, и к счастью? Тому, кто с Богом накоротке, и людей на смерть посылать⁈

Вася был абсолютно уверен в своем отношении. Даже знай он истинные обстоятельства появления Лермонтова в Петербурге, и то бы не осудил.

Лермонтов стал рваться с Кавказа, как только чуть-чуть нюхнул гарнизонной службы в Тенгинском полку после ноябрьской экспедиции Граббе. Стал проситься на отдых[3]. Приехал в декабре в Ставрополь. Зашел в канцелярию штаба.

— Прокатили вас с наградами, поручик, — весело осведомил его дежурный офицер.

— Дадут ли отпуск?

— Сейчас разберемся.

Офицер попросил писарей показать переписку с военным министерством. Оказалось, писаря написали какую-то отписку.

— Такой-то поручик Лермонтов служит исправно, ведёт жизнь трезвую и добропорядочную и ни в каких злокачественных поступках не замечен.

Лермонтов расхохотался.

— Так и отправляйте!

— Помилуйте, как же-с можно?

— Можно. Можно…

Отпуск дали. 28 дней. Поехал в Питер.

В столице завертелось. Четыре недели превратились в три месяца. Уже ранее никому неизвестного юношу, а теперь героя, пороху и крови понюхавшего, и модного писателя хотели видеть на светских раутах. Сама императрица справлялась, как дела у поручика. Возвращаться в кровь и грязь не хотелось. Тянул сколько можно с отъездом. 10 апреля Лермонтова вызвали в Инспекторский департамент Военного министерства к генералу Клейнмихелю.

— В 48 часов оставить Петербург и отправиться в полк.

Что поделать? Кому он мозоли оттоптал? Снова дорога звала на юг. Как объяснить начальству, что последние события военной экспедиции оставили в душе незаживающие раны? Посттравматический синдром — этого термина еще не придумали.

Невдомек было Михаилу Юрьевичу, что над ним нависла угроза страшная, туча чернейшая. Ни сном ни духом был поручик, что интерес императрицы к юному поэту вышел ему не просто боком. Приговором!