Нам повезло. Пастух оказался на месте. Хмуро нам кивнул, приглашая в свое жилище. Каменный крохотный домик прижался к отвесной скале. Софыдж отправился договариваться об ужине и ночлеге. Мы принялись распрягать лошадей.

— Предложи ему соль! — крикнул я в спину проводнику. Мне ли не знать, что соль в горах — огромная ценность.

Софыдж сердито глянул на меня, а пастух, кажется, понял. Лишь правила приличия не позволили ему отодвинуть в сторону черкеса и говорить со мной напрямую.

Мы затащили в хижину седла, провонявшие попоны, на которых придется спать, и вьюки с провиантом. Оставлять продукты на улице было опасно. В ближайших дубравах — дубы на подъёме на плато росли в изобилии — хватало грызунов, которые могли оставить нас без продуктового запаса.

Коней мы отправили в загон щипать уцелевшую траву. Овцы не успели попировать рядом с хижиной. Две неказистые, но мощные трудяги-лошадки, обитавшие в загоне, новым соседям не обрадовались, но в драку не полезли. Пастух их стреножил для нашего спокойствия. Тренога состояла из двух ремней — короткого и длинного, — связанных буквой Т. На концах ремней находились петли с замками из кости. От треноги можно было легко избавиться в одно мгновение.

Какой безумный контраст — оказаться в дымной лачуге посреди безмолвья и суровых скал после того, как несколько часов назад мы любовались рыцарем, приветствовавшим похожую на яркую бабочку княжну в окружении изумрудных склонов! Я устало привалился к стене и прикрыл глаза.

Кажется, я задремал. Из чуткого сна меня выдернул голос хозяина, притащившего большой казан. От него исходил пар и умопомрачительный запах отварной баранины. В животе у меня заурчало. Нас ждал пир!

Пастух разлил по маленьким мискам простоквашу-шхыу, которую использовали вместо соли. Стал энергично разделывать отварную баранью голову, раскладывая куски по тарелкам. Безошибочно определив в Спенсере главного гостя, протянул ему плошку с бараньим глазом. Спенсер сглотнул и нервно на меня оглянулся. Такой деликатес был ему не по плечу.

— Это знак уважения! — я попытался донести до Эдмонда, что отказываться не стоит. Но он не смог себя перебороть.

Пастух усмехнулся и предложил глаз Софыджу. Второй — мне. Спенсеру протянул теперь язык.

— Теперь будет инглеза кормить женской долей[1], — фыркнул Софыдж, макая глаз в плошку с кислым молоком. Он явно нарывался.

— Подай из вьюков соль и перец к столу! — потребовал я.

— Тебе нужно — ты и подавай! — нагло отказался проводник.

Я спорить не стал. Подошел к нашей поклаже и добавил в общий стол сыр в тряпице, специи и куски обжаренного гоми из кукурузной муки, заменявшего хлеб. Пастух одобрительно крякнул и густо посыпал красным перцем правую лопатку, на которую нацелился.