Вспомнил мудрого Тиграна.

«Лавочник же… Как был добр ко мне. Предан. Как помогал. Надул на две монеты? Так это был уговор и игра. Был бы такой же, как Никол, схапал бы мои две монеты и не предупредил, что уже их взял. Что тут скажешь: нет кичливых, завистливых или трусливых народов. Есть хвастуны, гордецы и трусы. У каждого народа такие есть!»

— Коста, Коста! — Спенсер растолкал меня.

— Да! Извините! — я улыбнулся. — Задумался.

— Нам пора выполнить наше обещание хозяйке.

Я перевел.

— Да, да! — имя супруги действовало на Никола безотказно.

Мы поблагодарили его за обед. Он крикнул рабыню, чтобы она нас проводила.

Рабыня завела нас в комнату.

— Передай, пожалуйста, хозяйке, что доктор готов осмотреть больную.

Рабыня кивнула, вышла.

— Ты как, Эдмонд?

— Нормально, Коста. Не волнуйся. Безусловно, очень хочу спать. Но данное слово — прежде всего. Надеюсь, что времени много не потратим.

Раздался стук в дверь. Я подошел, открыл её. На пороге стояла Кинша. Рядом с ней — молодая девушка с опущенной головой.

— Прошу вас!

Женщины вошли. Спенсер улыбнулся, ободряя девушку.

— Какое интересное лицо, не правда ли, Коста? — Эдмонд не удержался.

— Да. Красивая девушка.

— Ну-с, посмотрим!

Спенсер за время пребывания в горах усвоил все уроки. Чего стоила лишь история с коленом старой жены Хоттабыча? Поэтому вел себя во время осмотра со всеми возможными предосторожностями, проявляя исключительную любезность. Такое поведение не могло не отразиться на девушке. Поначалу робкая и стыдливая, она через пару минут набралась храбрости, перестала краснеть.

Прежде, чем послушать её дыхание, Спенсер через хозяйку попросил разрешения приложиться ухом сначала к груди девушки, потом к спине. Кинша кивнула и предупредила девушку, что в этом нет ничего дурного. Что так надо. Девушка ответила только:

— Да, госпожа!

Все время, пока Спенсер осматривал больную, он задавал вопросы. Я переводил. Девушке не пришлось отвечать. За неё говорила Кинша. И я еще раз поразился тому, с какой любовью и трепетом она относилась к своей рабыне. Она знала и когда болезнь началась, и как она протекала все это время.

Наконец Спенсер закончил. Кивнул мне. Я посмотрел на Киншу.

— Можешь идти, — сказала хозяйка девушке.

Девушка поблагодарила нас. Вышла, прикрыв за собой дверь.

— Ну, что? — Кинша с надеждой смотрела на Спенсера.

Спенсер вздохнул. Развел руками. Кинша все поняла.

— Увы. Увы. У неё последняя стадия чахотки. И никакая земная сила не сможет её спасти.

Когда я перевел это Кинше, она тут же зарыдала. Мы уже знали и не сомневались в благородстве и редкой красоте души Кинши. И все равно, мы оба растерялись и были поражены. Кинша сейчас рыдала искренне, как если бы речь шла не о её служанке-рабыне, а — единственной дочери!