— Подозрителен, как черкес, — вспомнил я слова Юзека.

— Не просто подозрителен. Опасен и непредсказуем, как черкес — вот правильное определение.

Я обратил внимание, что Спенсер после пережитых испытаний не просто утратил свое хладнокровие, склонность к позерству и некую надменность и даже перестал демонстрировать свою игру в прорицателя, которая его раньше забавляла. Он стал человечнее и, вместе с тем, более жалок. Я чувствовал, что он склоняется к непростому решению.

— Эдмонд! Я не стану говорить, что ты загнал нас в безвыходное положение. Это и так очевидно, — я обвел руками наше жалкое убежище, и тут же, как по заказу, заморосил мелкий дождь, будто Бог над нами заплакал. — Без еды и теплой одежды мы продержимся два-три дня. Голод и холод выгонят нас к черкесам, как бы мы не желали обратного. Сидеть здесь и ждать у моря погоды — в прямом и переносном смысле — абсурд. Нужно что-то решать.

— Давай сдадимся русским! — вдруг выпалил он, уставившись на меня горячечным взглядом.

— О, как! — воскликнул я в удивлении.

— Подумай, чем мы рискуем? Ну, пожурят меня, проверят бумаги… Экстравагантный путешественник, одержимый любопытством… Подержат две недели в карантине и вышлют за пределы России. Как-никак, я дворянин… Вмешается наш консул. Или французского попрошу в Тифлисе повлиять на наместника Розена… Это — выход!

— Для тебя — возможно, — задумчиво произнес я. — Со мной сложнее. У меня, если помнишь, сестра в Крыму. Не берусь просчитать последствия моего задержания. И у черкесов нет ко мне претензий…

— Ты был со мной. Этого достаточно.

— Для черкесов или для русских?

— Для всех!

Было видно, что решение далось ему нелегко. Мне — тоже. Как следовало поступить, я не понимал. Слишком все оказалось неожиданно. И быстро менялось. То мы свои у черкесов. То бежим от них.

— О чем тебе поведал Аслан-Гирей?

— Он передал мне слова князя-кунака. Хаджуко Мансур не мог изменить данному слову и должен был меня защитить в любом случае, но был в бешенстве. Потребовал от меня срочно уехать. Не исключал погони. И, похоже, оказался прав.

Мне безумно хотелось встать, походить и подумать. Но мы скрывались. Маячить на вершине горного отрога — привлечь к нам внимание. Я стал раскачиваться, продолжая сидеть. Так легче думалось. Эдмонд внимательно за мной наблюдал, периодически стряхивая с лица дождевые капли.

«Если я сдамся русским вместе со Спенсером, я буду раскрыт как агент. Или лишусь возможности им быть в дальнейшем, ибо, как засвеченный шпион, не буду представлять ценности для англичан. И тогда прощай мои планы изменить историю! Поеду в Крым персики выращивать».