… 15 октября Тифлис попрощался с императором. Кроме Розена, про которого зубоскалили, что он проспал. Мы с Лидией Григорьевной тоже не стали тянуть с отъездом. Осталось лишь наведаться в Манглис. Лидии Григорьевне — распорядиться об отправке ее вещей из дома, в котором было прожито столько лет. Мне — получить в канцелярии все бумаги для поездки по Военно-Грузинской дороге до станицы Барсуковская.

С документами все вышло без накладок и «концертов» старшего писаря. И где-то даже приятно, ибо удалось получить жалование за три месяца. Отныне мне как прапорщику полагалось 600 рублей бумажных денег. С каждого рубля вычиталось полторы копейки на медикаменты и одна копейка с рубля — на госпиталь. Так же и на орден с меня списали 16 рублей. На круг вышло 130 рублей 25 копеек. Как говорится, пустячок, а приятно!

Но мое появление в штабе полка вышло премерзким.

Началось оно несколько странно. Когда я вошёл, тут же прекратились все разговоры и хождения. Только неловкий кашель одного из офицеров был единственным звуком, нарушившим эту тишину. Тишина эта держалась недолго. Офицеры пришли в себя. Задвигались. Не переставали кидать на меня взгляды разной степени ненависти и презрения.

Мой приятель Золотарев, один из тех, кто был на Мадатовской площади, намеренно громко, как плохой актер в амплуа записного остряка из провинциального театра, обратился к штаб-офицеру, сидящему поодаль:

— Давно хотел спросить вас, Малыхин, а почём нынче чечевичная похлёбка для Иуды?

Громкий смех был ему ответом.

— Насколько мне известно, — отвечал Малыхин, — цена всё та же. Тридцать серебряников!

— Надо же! Я уж думал, что поднимется. Что может уже и не серебром платят, а бриллиантами! — продолжал веселиться остряк.

— Право слово, господа, — включился другой, — ничего не меняется на этом свете. Перечитывал недавно Александра Сергеевича. Сказку о Золотой рыбке. Надеялся, что, может, будет счастливый конец! Ан, нет! Опять старуха оказалась у разбитого корыта! Думаю, завтра еще раз перечитаю. А вдруг⁈

Офицеры уже ржали. И я улыбнулся, вспомнив, как шептался в обнимку с Тамарой, как пересказывал ей сюжет этой сказки, как ей понравилась эта метафора про разбитое корыто в применении к баронессе.

Улыбка моя офицеров немного смутила. Они занервничали. Особенно полковой адъютант. Он, уверен, затеял эту комедию, чтобы перевести разговоры на мою персону. Старался уйти от обвинений в подозрительно тесных отношениях с князем Дадиани, в которые закрался денежный интерес. Его дергание еще раз убедило меня в вечной правоте мудрой пословицы «на воре и шапка». И успокоило. Я понимал, что готов выслушать любую «остроту», что меня не спровоцируют на необдуманный поступок, что я смогу достойно выкрутиться из этой неприглядной ситуации.