Воронин слушал и впервые за трое суток позволял себе крохотную, осторожную надежду. Он всё рассчитал верно ещё там, под горящим штабом: бумаги, которые невозможно подделать и бессмысленно дарить, рано или поздно должны были лечь на стол к тому единственному, кто прочтёт их правильно, — не как улику против подозрительного окруженца, а как добычу, крупную, редкую, оплаченную кровью. И вот легли. Теперь главное было — молчать и не мешать фактам говорить за себя; а факты, разложенные на столе подполковника, говорили громче и убедительнее, чем мог бы сказать о себе сам Воронин.

Он лишь следил за тем, как немолодой подполковник, уже не скрывая интереса, снова и снова склоняется над картами, сличает их с той, большой, во всю стену, что висела у него за спиной, прикидывает, бормочет под нос, делает пометки. Это была уже не проверка — это была работа, обыкновенная разведочная работа над ценным трофеем; и самый факт, что его, Воронина, к ней будто невзначай допустили, посадили рядом, а не оставили за дверью под замком, говорил красноречивее любых слов. Раз подполковник, не оборачиваясь, бросил ему короткий профессиональный вопрос — как охранялся тот штаб, в каком порядке лежали бумаги, — и, выслушав сухой, точный ответ, удовлетворённо хмыкнул: так отвечает тот, кто и вправду там был и вправду брал, а не повторяет вызубренную легенду. И эта малость — то, как он спросил и как принял ответ, по-свойски, по-разведочному, — сказала Воронину, что лёд наконец тронулся. Что в этом усталом немолодом командире он нашёл то, чего тщетно искал всё лето: человека, который судит не по тому, чего не умеет объяснить, а по тому, что лежит перед ним и поддаётся проверке.

— Богато, — проговорил наконец разведчик, снимая очки и потирая переносицу. — Очень, я вам скажу, богато. Это не штабная макулатура, лейтенант. Это разведданные. Свежие, проверяемые, годные в дело хоть сегодня. За такое в разведотделе иной раз людей кладут — и не жалеют, потому что окупается стократ.

Воронин молчал. Он ждал не этих слов — он ждал того, что должно было прозвучать следом.

* * *

Следом подполковник повернулся к Семёнову — не враждебно, по-деловому, как поворачиваются к коллеге, с которым предстоит свести два разных счёта.

— Аркадий Денисович, я вашу настороженность понимаю и не оспариваю — служба у вас такая, и слава богу, что дотошная. Но вот что мне как разведчику тут не сходится. — Он положил ладонь на карту. — Вы полагаете, его немцы заслали, а это всё — приданое для отвода глаз? Так вот: так не делают. Никогда не делают. Подлинную оперативную обстановку, рабочие шифры, действующие позывные своему агенту в руки не суют — потому что агента возьмут, агент сгорит, а с ним сгорит и всё, что при нём: и обстановку нашу прочтут, и частоты сменить придётся, и шифр менять. Это для немца чистый убыток, и убыток крупный. Засланцу дают пустышку — правдоподобную и бесполезную. А тут — не пустышка. Тут настоящее, кровное, секретное. Такое не дарят. Такое только отнимают. С боем.