Он закрыл глаза. Где-то за стеной, в кабинете без таблички, неутомимый Семёнов ещё работал: подшивал, сверял, строил по кирпичику своё дело. А в нескольких шагах, в сейфе, лежали бумаги, которым предстояло это дело либо подтвердить, либо обрушить. Всё уже было сделано и сказано; теперь решал сейф. Воронин провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.
Глава 17 «Документы»
Понимающий человек нашёлся на третий день.
Воронин уже почти отчаялся — двое отмеренных себе суток надежды истекли, пошли третьи, а ничего не менялось: всё те же стены комнаты-камеры, всё тот же часовой, всё те же по второму и третьему разу повторяемые Семёновым вопросы, медленно, неотступно затягивавшие петлю. И вдруг, на третий день, его привели не в знакомый кабинет особиста, а в другой — просторнее, светлее, с большой картой во всю стену и запахом табака и сапожной ваксы, как пахнет всякий обжитой штаб. За столом, заваленным бумагами, сидел немолодой подтянутый командир с малиновыми петлицами и усталым, но живым, цепким лицом — начальник разведотдела штаба, разведчик до мозга костей, из тех, кому Воронин и предназначал свой трофей ещё там, под горящим Минском. А на столе перед ним лежали они. Немецкие штабные бумаги. Развёрнутые, разложенные, изученные.
Семёнов был тут же — стоял чуть в стороне, у окна, прямой, неподвижный, со своим всегдашним непроницаемым лицом. Его версия сейчас тоже проходила проверку, и он это понимал.
— Лейтенант Рябов? — Разведчик глянул на Воронина поверх очков, коротко, оценивающе. — Это вы вот это притащили из окружения?
— Так точно, товарищ подполковник. Взяли на немецком полевом штабе под Минском, в конце июня.
— Садитесь.
Воронин сел. И начался самый странный, самый важный разговор за всё это лето — разговор, в котором решалась его судьба, а говорили при этом о картах, шифрах и позывных.
Разведчик не торопился. Он брал лист за листом — медленно, со вкусом знатока, разбирающего хорошую, редкую вещь, — и о каждом ронял короткое, по делу. Вот оперативная карта с нанесённой обстановкой: подлинная, штабная, не для нижних чинов — на такой ставят гриф и хранят в сейфе. Вот таблица позывных и волн целого соединения — настоящих, рабочих, по которым, если поторопиться, можно ещё успеть поймать в эфире живой немецкий штаб. Вот шифрдокумент — не вся система, конечно, но кусок, ключ, зацепка, за которую дешифровальщики ухватятся обеими руками. Вот схема подвоза, маршруты, нормы — по ним читается, чем и как живёт немецкая дивизия, а значит, и где у неё тонко.
Он перебирал документ за документом неспешно, обстоятельно, и Воронин, следя за этими руками, узнавал в их неторопливости себя прежнего: так же когда-то он сам сидел над трофеями, не давая азарту торопить руку, потому что в разведке поспешность глупее лени. Подполковник то откладывал лист, то возвращался к нему, то сверял одно с другим, сопоставляя номера частей, даты, пометки на полях; брал лупу, вглядывался в мелкий готический шрифт; делал выписки на отдельном листке. И с каждой минутой казённая, настороженная складка постепенно уходила с его усталого лица, а вместо неё проступал живой, профессиональный, почти охотничий азарт — азарт человека, которому в руки нежданно попало настоящее. Раз он даже не удержался: ткнул карандашом в одну из карт и пояснил — уже не подследственному, а будто понимающему коллеге, забыв на минуту, кто перед ним, — что вот тут обозначен стык двух немецких соединений, самое слабое их место, шов, по которому только и бить, и что такое держат в сейфах под замком, а врагу не отдают ни за какие коврижки. И, спохватившись, что говорит лишнее при особисте, докончил суше и короче, что цена этому, словом, высокая — очень высокая.