— Чуешь? — тихо спросил Воронин.
— Ага. — Кречетов помолчал. — Не к добру стоят. Так перед большим стоят, командир. Не перед стычкой.
— Перед большим, — эхом повторил Воронин.
Гридя, подобравшийся сзади, против обыкновения молчал — только гайка в его пальцах застыла, перестала крутиться, и это сказало Воронину больше всякой паники. Лыков рядом дышал часто, мелко, и в темноте было слышно, как он сглатывает.
— Товарищ лейтенант, — шёпотом, с запинкой, — а это… это что же, война, да? Совсем?
Вот он, вопрос мальчишки. Прямой, как умеют спрашивать только в девятнадцать. И Воронин, у которого в голове холодно и точно стучал счёт — девять дней, девять коротких июньских ночей до рассвета, чьё лицо было памятно ему одному на всём белом свете, — посмотрел на тёмный, набитый смертью западный берег и ответил единственное, что мог ответить, не солгав и не сказав лишнего:
— Готовься, Лыков. К худшему готовься. И рацию береги пуще жизни. Когда начнётся — связь будет всё.
Он не сказал «когда» вслух. Не назвал ни дня, ни часа. Это было бы и бесполезно, и гибельно — кто бы ему поверил, и что бы изменил, и какими глазами поглядел бы на него потом тот же особый отдел. Большого он остановить не мог. Машина, разогнанная по ту сторону реки, весила миллионы тонн, и не было в целом свете силы, способной завернуть её вспять, — тем более у одного контуженого лейтенанта с краденым знанием и тремя бойцами.
Но эти трое — были его. И уж этих-то он вытащит из-под первого удара. Положит на это всё, что знает, всё, чем он не был и был, всю свою двойную, выморочную, ни на чью не похожую жизнь. Малого — не отдаст.
Он уже знал, что станет делать. В оставшиеся дни — натаскать их до седьмого пота: на отход, на рассредоточение, на сбор по запасным точкам. Вызубрить с Лыковым запасные частоты и часы связи назубок, до отскока. Загодя приглядеть пути в лес, к болотам, прочь от дорог. По этим дорогам покатятся танковые клинья. Сделать всё, что в его малых силах. Чтобы рассвет двадцать второго не застал их спящими и слепыми — как застанет он почти всех на этой границе. Большего не дано. Но и это немало, когда знаешь, что идёт.
Воронин в последний раз оглядел своих — молчаливого Кречета, притихшего Гридю, испуганного, но не сломленного Лыкова — и тихо скомандовал отход.
Часть вторая кончилась. Начиналась война.
Глава 10 «Двадцать второе»
Последнюю мирную ночь Воронин не спал вовсе.
Он лежал на охапке прелого сена в полуразрушенном сарае на окраине приграничного села, куда вывел группу с вечера под предлогом ночного поиска, и слушал тишину — ту особенную, налитую до краёв тишину, какая бывает только перед самым страшным. Рядом, накрывшись шинелями, спали его люди: посапывал, по-детски подложив ладонь под щёку, Лыков; ровно, бесшумно дышал Кречетов, умевший спать, как зверь, — вполглаза; даже неугомонный Гридя угомонился, обняв во сне свой подрывной мешок, как иные обнимают подушку. Они спали, потому что не знали. А он не спал, потому что знал.