Их не бросили в подвал, не повели к стенке — нет, всё было пристойно: накормили жидкой кашей, дали впервые за месяц поспать под крышей, не выставляя своего дозора. Гридю и Лыкова, отделив от командира, повели проверять порознь — так положено, чтоб не сговорились. Лыков, уходя, оглянулся на Воронина через плечо, растерянно, как оглядывается ребёнок, которого уводят от единственного знакомого в чужой толпе: он рвался к своим целый месяц, через лес и через смерть, — а свои встретили его обыском, конвоем да раздельным допросом, и в круглых, мокро блестящих за стёклышками глазах стоял такой горький, недоумевающий вопрос, что Воронин коротко, ободряюще ему кивнул: иди, мол, говори правду, образуется. Хотя сам не был уверен, что образуется скоро. Вот она, оборотная сторона долгожданного «вышли к своим»: своих надо было ещё заслужить заново — а пока заслужишь, наглядишься на них с такой стороны, с какой и врага не видел.
А Воронина оставили писать его подробную, по дням, объяснительную — и он писал, склонившись над серым бланком в пустом школьном классе, под скучающим взглядом часового, и думал не о том, что напишет.
Думал он о том, что где-то — может, в этом же штабе, может, в соседнем, может, в бумагах, что идут сейчас по инстанциям следом за вышедшими из окружения, — есть или вот-вот появится человек, для которого «слишком умный лейтенант, знавший до войны лишнее и вышедший из немецкого тыла с немецкими же документами» будет не загадкой даже, а готовым, лакомым делом. Аккуратный, неулыбчивый человек в отглаженной форме, с неподвижным взглядом и блокнотом. Семёнов остался там, под Минском, в захлопнувшемся мешке, — но порода его не пропадала нигде и никогда, она была разлита по всей этой огромной, воюющей, насмерть испуганной стране, и рано или поздно кто-нибудь из этой породы непременно поднимет его, Воронина, дело и спросит то самое, единственное, на что у него не было честного ответа: откуда ты всё это знаешь, лейтенант?
Он обмакнул перо и принялся писать. Ровно, разборчиво, по дням. Правду — ту, какую можно. Он вышел к своим, он был жив, при нём были его люди и его бумаги. Подозрение он будет носить молча, как носил уже всё в этой жизни. Он вышел из немецкого окружения. Выйдет и из этого, из своего. Не такие выходили.
Глава 16 «Особист»
Проверка не кончилась на приёмном пункте — она, как Воронин и знал, только начиналась.
Через несколько дней их троих — его, Гридю и Лыкова — перевели дальше в тыл, в штаб покрупнее, где окруженцами занимались уже не наспех, а основательно: особый отдел. Гридю с Лыковым, проверив попроще, скоро отпустили — за них говорила их обыкновенность, их незатейливая, понятная биография. А Воронина оставили. Воронин был не обыкновенный, и это, как и весной, обернулось против него.