* * *

— Это, товарищ командир, трофей, — ровно сказал Воронин. — Взяли с боем на немецком полевом штабе под Минском, в конце июня. Там же, где потеряли первых людей. Я сохранил — думал, нашим пригодится. Карты с обстановкой, схемы связи. Тому, кто умеет читать, это не бумажки — это золото.

Командир глядел на документы, потом на Воронина, потом снова на документы. И Воронин видел, как в усталой его голове тяжело сходятся две мысли: с одной стороны — этот человек явно ценен и явно настоящий боец, не чета хныкающим дезертирам; с другой — слишком, чрезмерно, подозрительно хорош, и каждое его достоинство в логике проверки оборачивалось против него.

— Группой, говорите, штаб взяли, — медленно сказал командир. — Втроём?

— Тогда нас было восемь. Дошло трое.

— Дошло трое, — повторил тот без выражения. И записал. — А документы — целый ранец — через весь немецкий тыл, через месяц окружения, не бросили, сберегли. Любопытный вы человек, лейтенант. Цепкий.

Это не было похвалой. Воронин знал интонацию слишком хорошо. Это была та самая, едва заметная перемена голоса, за которой начинается не благодарность, а разработка.

— Кто может подтвердить ваши слова? — спросил командир, по-прежнему не поднимая глаз от бумаг. — Из посторонних. Не из ваших же людей.

— Из посторонних — некому, товарищ командир, — ровно ответил Воронин. — Мы месяц шли немецким тылом. Свидетели наших дел — либо мои же бойцы, либо немцы, которых это касалось. А немцы, кого касалось, уже не подтвердят.

— Удобно, — обронил командир то самое слово, что Воронин уже слышал однажды, весной, из других уст, и от которого внутри коротко, знакомо похолодело. — Все ваши свидетели — либо ваши, либо на том свете.

— Война, товарищ командир. На ней свидетелей и не остаётся. Остаются дела. Мои дела перед вами: трое живых, ранец немецких бумаг, версты пройденного тыла. Других у меня нет. Судите по этим.

— Я свою службу знаю, товарищ командир, — сказал он тихо и твёрдо. — Сберёг, что мог сберечь. Людей — не всех уберёг. Бумаги — уберёг. Передаю по команде. Дальше — ваше дело и не моё.

Командир ничего не ответил. Сложил документы в папку, папку — в стол. Подвинул Воронину серый бланк.

— Пишите. Подробно. Весь путь, по дням, всех, с кем встречались, все бои. Не торопясь, ничего не упуская. Времени у вас будет… — он усмехнулся одними губами, невесело, — времени у вас теперь будет довольно.

И по этому «довольно» Воронин понял всё. Понял, что начисто, вчистую его не отпустят. Что эти трофейные бумаги, эта его складность, эта невозможная для простого окруженца удачливость — всё легло не в оправдание, а в особую папку, к которой ещё вернутся, и не раз. Что он опять, как весной в Минске, оказался слишком хорош для своего места — а слишком хороший в эти времена есть человек подозрительный. То, от чего он, казалось, ушёл за линией фронта, вместе с особым отделом и тенью Семёнова, никуда не делось. Оно ждало его и здесь, у своих.