Гридю он напутствовал на прощание коротко: служи, зря не геройствуй, держись своих. Лыкова — дольше, чувствуя за мальчишку особую, почти отцовскую ответственность: береги себя, студент, на рожон не лезь, рацию знаешь как никто — такими не разбрасываются, цены тебе нет. Мальчишка цеплялся за него взглядом, не хотел уходить от единственного оставшегося старшего, но приказ есть приказ. Лыков на прощание сунулся было обнять командира — и застеснялся, одёрнул себя, вытянулся по-уставному, а у самого дрожал подбородок. «Вы найдите нас потом, товарищ лейтенант, — выговорил он, глядя в сторону. — Как разберётесь тут. Мы ж теперь… привыкли с вами». Воронин молча сжал ему плечо — не обещал ничего, обещать на этой войне нельзя, а просто сжал, и мальчишка понял. Так их и развели: Гридю с Лыковым — в строй, к живому делу, а его — сюда, под лампу, под неподвижный взгляд. И Воронин остался один. Совсем один, как не был с той самой первой госпитальной палаты: без группы, без Кречета, без единой живой души, что знала бы его и верила ему. Один на один с машиной, которая взялась решать, кто он — свой или волк в овечьей шкуре.

Его вызвали на третий день, под вечер. Боец-посыльный провёл его длинным коридором бывшей школы, к двери без таблички, постучал, пропустил. Воронин шагнул внутрь, привычно скользнул взглядом по комнате — стол, лампа, зашторенное окно, сейф в углу — и человек за столом поднял голову.

И Воронин остановился.

За столом сидел Семёнов.

Тот самый. Аркадий Денисович. Чуть осунувшийся, в выгоревшей гимнастёрке вместо прежней щегольской, с новой жёсткой складкой у рта — война и эвакуация прошлись и по нему, — но тот же самый: гладко выбритый, аккуратный даже теперь, с теми же тёмными, неподвижными, всё подмечающими глазами. Минск пал, штаб ЗапОВО сгинул в котле, а Семёнов — выбрался. Уцелел, выскользнул, вынес себя из катастрофы на восток — и осел вот тут, в тыловом особом отделе, и снова сел за стол, и снова взялся за своё ремесло.

Воронин глядел на него и чувствовал, как стынет внутри. Из всех, кого война могла оставить в живых и поставить ему поперёк дороги, она оставила и поставила худшего. Любого другого проверяющего он бы перетерпел, переждал, как переждал усталого командира на приёмном пункте. Но этот знал его — не в лицо, лицо что, лицо чужое, — знал нутром, породой, ещё с весны, когда никто и не думал ни о каком окружении. Этот единственный во всей огромной стране заподозрил в сером лейтенантике не то, чем тот прикидывался, не отступился, не бросил — и пронёс свою догадку через гибель целого фронта, через котёл, через эвакуацию, как несут самое заветное. А теперь судьба сама, услужливо, подложила к старой его догадке целую гору новых, тяжёлых, по всем статьям убийственных улик.