А самолёты прилетят. В этом он не сомневался. Прилетят на днях, пойдут туда, куда сказано, — и сухая приписка в конце докладной обернётся правдой на глазах у полковника. Не как на провидца — провидцам тут не место. Как на толкового. А толковых слушают.
Чуть больше двух месяцев оставалось до рассвета, который он один тут знал в лицо. Оставалось ждать, когда небо подтвердит его немецкими крестами на крыльях.
Глава 6 «Псих?»
Прошло двенадцать дней, и за эти двенадцать дней Воронин понял одну простую вещь: затаиться не вышло.
Он рассчитывал на тишину. Рассчитывал, что докладная ляжет в стол к Зотову и пролежит там до первого немецкого разведчика над границей, что время до тех пор поработает на него — по капле, по крупице, как он сам себе и наказал тогда в гулком коридоре, выходя. Расчёт был хорош всем, кроме одного. Кроме того, что полковник Зотов оказался не запертым ящиком, а живым человеком, которого та бумага задела за живое и с тех пор не отпускала.
Воронин это видел. Видел по тому, как полковник второй день ходил по отделу хмурый и плотно сжатый, как разговаривал короче обычного, как дважды поднимался наверх и возвращался оттуда ещё тяжелее, чем уходил. Бумагу он придержал — слово своё сдержал, в этом Воронин не сомневался ни минуты. Но саму тревогу, ту голую мысль, что счёт пошёл на недели, полковник запереть в столе не сумел. Слишком она была верная. Слишком жгла.
И он понёс её наверх. Не лист — себя. Пошёл и сказал то, чего говорить было не велено никем, кроме собственной совести: что немец изготовился, что ждать осталось недолго, что пора не отписки сочинять про чужие провокации, а готовиться всерьёз, пока ещё есть на это хоть малое время.
Воронин ловил долетавшие до него отголоски и думал одно — без злорадства и без радости, спокойно, как думают о уже случившемся и неотменимом. Вот и заплачено. Пока не им — пока ещё не им. Зотовым. Старый служака сунулся со своей, теперь уже своей правдой раньше срока, и машина отозвалась так, как отзывалась на это всегда, из года в год. Не на угрозу с запада она встрепенулась. На своего, который посмел эту угрозу назвать вслух не в тот день.
В отделе это чувствовалось кожей, как чувствуют перемену давления перед грозой. Никто ничего не говорил вслух, но переписчик за соседним столом, немолодой и тёртый, складывая бумаги в папку, обронил вполголоса, ни к кому не обращаясь, что полковника-де с утра опять требовали к начальству и что не к добру это, когда тихого человека начинают дёргать через день. Воронин не ответил. Он подшивал свою стопку сводок, ровнял края, переписывал набело чужие цифры — делал ту мелкую, невидную работу, за которой удобно молчать и слушать. А слушать было что. По коридору ходил сквознячок беды, и тянуло им со стороны начальственных кабинетов.