Один раз они с Зотовым столкнулись в дверях отдела, лоб в лоб, не разойтись. Полковник придержал шаг, поглядел на него сверху вниз тяжёлым своим взглядом, и Воронин внутренне подобрался, ожидая слова — резкого ли, предостерегающего. Слова не было. Зотов лишь повёл желваками, коротко, будто прожевал то, что хотел сказать, да так и не сказал, и пошёл мимо, на ходу разминая правую, плохо гнущуюся кисть — медленно, машинально. Так разминают руку, когда взвешивают не задачу, а собственный риск. Старик корил не его. Старик корил себя.

А ещё он снова поймал на себе тот взгляд.

В прошлый раз, выходя от Зотова, он отнёс это на нервы — мало ли что почудится спиной человеку, который только что открыл первую карту и ждёт, бита она или нет. Теперь это были не нервы. Дважды за день, подняв голову от бумаг, он встречал в дальнем конце комнаты одного и того же человека — незнакомого, в чужой для разведотдела форме, аккуратного до того, что сама эта аккуратность бросалась в глаза среди армейской помятости. Человек не делал ничего. Стоял, говорил о чём-то будничном с дежурным, листал какую-то ведомость. И между делом, ровно, без нажима, смотрел на лейтенанта Рябова. Так не смотрят из праздности. Так смотрят, когда уже знают, на кого, и теперь сверяют живого человека с тем, что про него где-то написано.

Кто-то спрашивал о нём. Воронин знал этот порядок вещей слишком хорошо — по другой армии, по другой эпохе, но порядок был тот же, ему сносу нет. Сперва о человеке спрашивают. Потом на человека смотрят. Потом человека зовут.

Позвали к концу дня.

Посыльный — молоденький боец с заспанным лицом — нашёл его у стеллажей, переступил с ноги на ногу и доложил, что лейтенанта Рябова требуют к начальнику отдела, сейчас же. Воронин отложил недошитую папку, одёрнул гимнастёрку, провёл ладонью по жёсткому ёжику отрастающих волос. Тело было молодое, послушное, отдохнувшее — оно не знало того, что знал он, и потому не боялось. Боялся он, тот, что сидел внутри. И, поднимаясь по лестнице на этаж выше, в который раз поймал себя на старой, из прошлой жизни привычке: считать шаги, чтобы не считать варианты.

Вариантов всё равно было немного. Прогноз ещё не сбылся — небо над границей пока пустовало, самолёты, которыми он поручился, ещё не прилетели, и доказать он покуда не мог ничего. Он шёл объясняться, имея на руках пустую анкету, дырявую от контузии память по легенде и чужую тревогу, которую сам же и заронил. И где-то рядом, он уже знал, был человек, чьё ремесло — именно дыры. Дыры в анкетах, провалы в памяти, нестыковки в словах.