И Воронин пошёл — прочь от родных, заёмных мест, к которым нельзя было подойти, унося в себе новую, тихую, незакрытую боль и твёрдое решение: при первой же оказии, на первой же явке, он сядет и напишет домой. Матери. Пока ещё есть кому и куда.
Дед был прав, конечно: душу травить незачем, делу это не подмога. Но Воронин знал и то, чего не знал даже мудрый старик: что иные раны не затягиваются, а лишь загоняются вглубь, и эта, новая, бежицкая, будет теперь саднить в нём до конца — рядом с виной за Кречета, рядом с тяжестью всего, что он знал и не мог отвести. Так и копится в человеке война: рана к ране, утрата к утрате, невозможность к невозможности — пока не наберётся столько, что иной под этим грузом ломается. Он не сломается, Воронин это знал твёрдо. Не из железа сделан — из чего-то покрепче железа: из упрямой, выстраданной воли довести начатое. Но и легче ему уже не станет никогда.
А впереди лежала осень сорок первого во всей её чёрной силе: Брянск под немцем, Вязьма, котлы, Москва на самом краю. Он знал цену этой осени наперёд — каждый её страшный поворот, каждый котёл, каждую потерю; знал, что многие из тех, кого он видел сейчас живыми — партизаны в брянской чаще, бойцы на дорогах, родные за лесом, — её не переживут. И всё-таки шёл ей навстречу — командир маленькой группы, чужой человек на чужой земле, несущий в себе и тоску по этому дому, и знание о чужой беде, — шёл без надежды переломить большое и с твёрдым намерением переломить хоть малое, потому что иного не умел и, видно, не для того был заброшен сюда через семь десятков лет, чтобы опустить руки.
Брянские леса смыкались за их спинами. Группа уходила на восток, к своим, чтобы, отдохнув, идти на новое дело. А над Бежицей, за лесом, мирно дымили заводские трубы — последние мирные дни считанной горстки людей, о которых один Воронин знал всё и не мог сказать никому ни слова.
Он глядел на этот дым, пока его не скрыли деревья, — глядел жадно, прощально, как глядят на то, чего больше не увидят. А потом отвернулся и пошёл за своими, на восток, унося Бежицу в сердце — как последнее, что осталось у него от дома, которого у него не было. Где-то там, за лесом и за линией фронта, оставалась старая женщина, не знавшая, что сын её мёртв. И ей он напишет. Это всё, что он мог.
Глава 21 «Вязьма»
Дорога внизу не пустела вторые сутки, и Воронин, лёжа на мокром склоне за поваленной ольхой, давно перестал считать тех, кто по ней шёл.
Шли на восток. Шли пешие и конные, шли полуторки с потушенными фарами и без бортов, шли пушки на разбитых передках, и между ними, обтекая их, текли люди без оружия и без строя — те, у кого уже не осталось ни части, ни командира, ни цели, кроме одной: на восток, пока несут ноги. Над всем этим висела низкая октябрьская морось, не дождь и не туман, а что-то среднее, оседавшее на шинелях серой плёнкой, и в этой мороси колонна теряла очертания уже в полуверсте, растворялась в сером, и оттого казалось, что у неё нет ни начала, ни конца — что вся земля от края до края медленно стекает на восток.