А Семёнова — врага опаснейшего, опаснее иного немца — Воронин в эту минуту, как ни дико, почти уважал. Тот не сломался под фактами, не отрёкся от своего чутья в угоду начальству, не стал, спасая лицо, юлить и поддакивать. Честно признал доказанное — и честно остался при том, что чуял, но доказать не смог. В мире, где почти все гнулись — кто от страха, кто от выгоды, — эта несгибаемость, пусть и направленная против него, Воронина, вызывала невольное, угрюмое почтение. Жаль лишь, думал он, что такие вот цепкие, честные, неподкупные стоят сейчас не рядом с ним, а поперёк.
И всё-таки это была победа. Первая настоящая его победа в этой второй жизни — добытая не оружием, а тем самым, что он один умел здесь по-настоящему: умением видеть и готовить нужное загодя. Его заметили. Его оценили. Его звали — выше. А выше, в той глубине, к которой вела теперь его дорога, сидел человек, которого Воронин уже знал по весне, по Москве, по гладким, прощупывающим разговорам, — и через которого лежал путь к самому Судоплатову, к настоящему делу, ради которого, может статься, его сюда и закинуло.
Глава 18 «Лубянка»
В Москву его вызвали в середине августа — отдельным предписанием, с провожатым, и Воронин понял по этому, что трофейные бумаги дошли куда надо и что подполковник-разведчик слово сдержал.
Москва встретила его не той, что весной. Той Москвы — широкой, беспечной, в кумаче и маршах из репродукторов — больше не было. Город воевал. Над крышами тяжело висели аэростаты заграждения, а окна были крест-накрест заклеены бумажными полосами. По ночам город проваливался в кромешную темноту светомаскировки, выла сирена, и люди привычно, без паники, текли в метро, в подвалы. Немец бомбил Москву уже с конца июля.
Воронин шёл по этому затемнённому, ощетинившемуся городу. Он помнил Москву нарядной, мирной, майской — той, что весной. Он помнил Москву иную, далёкую, стеклянно-бетонную, из своей прежней жизни. А теперь видел третью — военную, испуганную, стиснувшую зубы, — и знал вдобавок то, чего не знал в августе ни один москвич: что худшее ещё впереди, что в октябре этот город подойдёт к самому краю, к панике, к эвакуации, к немцу под Химками, — и всё-таки выстоит. Знал — и не мог сказать. Нёс это знание сквозь воющий сиренами город, как нёс всё и всегда: молча.
Раз, пережидая тревогу в подворотне, он оказался рядом с компанией москвичей — пожилой профессорского вида старик, две женщины, мальчишка-ремесленник, — и слушал, как они вполголоса, привычно уже, переговариваются под далёкий грохот зениток: пронесёт ли нынче, далеко ли упало, говорят, на той неделе на соседней улице дом срезало под корень. Говорили буднично, без паники, с тем особым терпеливым мужеством, что Воронин знал по книгам и что вживую оказалось ещё крепче книжного. И, стоя среди этих людей, под их негромкий разговор, под вой сирен и лай зениток, Воронин с пронзительной ясностью ощутил то, чего не ощущал даже в окружении, в лесу, у могилы Кречета: что он среди своих. Что эти терпеливые, негромкие, не бегущие люди — его народ, его кровный, и что ради них, ради того, чтобы их город выстоял, а сами они дожили до той победы, что была для него одного здесь не надеждой, а твёрдым знанием, — ради этого и стоило тянуть его двойную, выморочную лямку.