— На то и сводки, — повторил Семёнов без улыбки. — Складно говорите. Все вы тут нынче складно говорите.
— Давайте зафиксируем, товарищ лейтенант, для ясности. — Голос его не поднялся ни на полтона, оставался всё таким же ровным, негромким, едва ли не доброжелательным, и оттого особенно знобким. — Бумагу про немецкие самолёты вы писали? Писали. Числа́ за неделю вперёд в ней стояли? Стояли. Самолёт нынче прилетел? Прилетел. Я ведь ничего лишнего на вас не вешаю, ничего не выдумываю — я только складываю, что есть, одно к одному. Как вы свои сводки складываете. — Он чуть склонил голову набок. — А выводить, как давеча верно заметил ваш генерал, есть кому. Найдётся кому вывести.
— Идите, товарищ лейтенант. — Он чуть отступил, давая дорогу. — Отдыхайте с дороги. Мы ещё с вами потолкуем. Непременно.
Воронин пошёл к казарме. Спиной он чувствовал два взгляда разом, и взгляды эти тянули его в разные стороны, как две упряжки. Один — зотовский, тяжело задумавшийся, впервые повернувшийся к нему не глухой стеной, а приоткрытой дверью. Другой — ровный, терпеливый, без злобы, отметивший себе ещё одну строку в ненаписанном деле.
Вот и вся цена, думал он, шагая через темнеющий двор. Ровно как и было уговорено с самим собой. Мелочь сбылась — и его услышали. Мелочь сбылась — и его заподозрили крепче прежнего. Одно и то же зерно, одна и та же правда легла в две борозды разом: в одной прорастёт доверие, в другой — обвинение. И обе будут расти.
Лестница начата, сказал он себе. Первая ступенька — есть. Зотов теперь поверит следующему чуть больше. А следующее будет крупнее. И страшнее. И ближе к той дате, что ведома была тут ему одному.
Он шёл через темнеющий двор и ловил себя на том, что считает — не шаги и не варианты, а людей. Тех, кого ещё можно успеть. Капитана с приграничного узла. Молоденького зенитчика, что рвался стрелять и не смел. Молодайку, гнавшую со двора корову. Зотова с его детьми где-то под Минском. Своих, бежицких, которых он в глаза не видел, а отвечал за них теперь, как за кровных. Всех не спасти — это он знал трезво, без надрыва, как знал и на прежней своей войне. Но кого-то — можно. И ради этого зыбкого «кого-то» стоило терпеть и особиста, и бессонницу, и глухое одиночество знания.
Глава 8 «Москва, спецшкола»
Командировку Воронин получил через десять дней после возвращения с границы — и понял по ней о своём положении больше, чем по всем разговорам, вместе взятым.
Бумага была короткая, казённая: лейтенанта Рябова откомандировать в Москву, на курсы усовершенствования при Высшей специальной школе Генштаба, сроком на две недели, для повышения квалификации. Всё чинно. Всё гладко. Вот только младших лейтенантов, вчерашних госпитальных, на курсы при Генштабе не выдёргивают за гладкие глаза — туда отбирают, туда присматриваются, туда зовут не учить, а смотреть.