Дед глядел в огонь, не мигая, и негромко, к слову, обронил, ни к кому в особенности:
— Хороша артель подобралась, командир. С такой и в пекло не страшно. — Помолчал. — Чую, поведёшь ты нас, хлопцы, далеко.
— Поведу, — сказал Воронин. — Дальше, чем думаешь, Дед. Дальше, чем кто-либо из вас думает.
Дед поднял на него тёмные глаза, поглядел долгим, понимающим взглядом — будто расслышал в этих словах второе дно, какого и сам Воронин не думал выдавать, — но ничего не сказал. Только чуть приметно повёл головой, как поводят, соглашаясь со своим. Старый партизан повидал на веку всякого и, должно быть, давно перестал удивляться людям; а в молодом своём командире он, кажется, разглядел что-то такое, чему и названия не подобрал, но что внушало доверие крепче всяких слов.
Он один знал, как далеко и как страшно лежал их путь — через всю эту долгую войну, до самого её конца, которого иным из сидящих сейчас у костра увидеть не доведётся. Но этого он не сказал. Сказал другое — то, что и положено говорить командиру своим людям накануне большого дела:
— Отдыхать. Завтра — настоящая работа. На юг, к Брянским лесам. Там нас уже ждут.
И четверо его людей, его новая, заново собранная стая, улеглись на ночь у догорающего костра. Так начиналась его настоящая война — та, к которой он шёл с первого дня в чужом теле: командиром своих, на своём месте.
Воронин лёг поближе к огню, рядом со своими, и впервые за долгие полгода уснул сразу — без дум, без снов, без той сторожкой полудрёмы, в какой провёл все эти месяцы. Рядом дышали свои. На посту стоял Дед. Можно было спать.
Глава 20 «Брянские леса»
В Брянские леса их перебросили в середине сентября — через линию фронта, ночью, на свой страх и риск, как и водится в их новом ремесле.
Места эти Воронин узнал ещё с воздуха, по излучине реки, по тёмным гривам лесов, — узнал не своей памятью, которой тут у него не было, а той, заёмной, что досталась ему вместе с телом: это была Брянщина, родная сторона Сергея Рябова, и где-то здесь, в нескольких десятках вёрст, лежала Бежица, рабочий пригород под Брянском, дом, в котором ждали писем от сына, которого больше не было. Воронин знал это и гнал от себя — не время, не место. Они шли работать, а не тосковать.
Группа спустилась в лес и в первый же день нащупала тех, ради связи с кем во многом и заброшена была, — местное подполье. Война загнала в эти леса людей разной судьбы: окруженцев, не пожелавших сдаться; местных, у кого немец пожёг хату или забрал родню; коммунистов и комсомольцев, которым при оккупации одна дорога — в петлю; бывалых охотников и лесников, знавших тут каждую тропу. Из них и сбивались первые партизанские отряды — пока ещё неумелые, плохо вооружённые, дёрганые, но злые и готовые драться. Воронин, глядя на них, знал и их будущее: знал, как эти разрозненные, неловкие пока группы вырастут за год-полтора в грозную силу, в партизанский край, где немец будет ходить только большими колоннами и всё равно гореть; знал, кто из этих людей уцелеет и прославится, а кто сгинет в ближайшей же карательной экспедиции. И, как всегда, молчал об этом, а делал дело: учил, налаживал, передавал то немногое, что мог дать настоящий профессионал этим отчаянным самоучкам.