Шли налегке, учебно, но Воронин гонял группу всерьёз, как гонял бы перед настоящим делом, — потому что иначе не умел и потому что знал твёрдо: на учении сэкономишь пот — в бою заплатишь кровью. Лыков на ходу разворачивал и сворачивал рацию, добиваясь, чтобы выходило вслепую, на ощупь, за считанные секунды. Гридя колдовал над учебной закладкой, бормоча своё, заводское, и руки его, соскучившиеся по любимому делу, делали всё споро и красиво. Дед шёл головным, нащупывая тропу, и стариковское лесное чутьё ложилось на выверенный Воронинский расчёт так ладно, что они и тут сходились без единого слова. А сам он вёл — и впервые за всё это страшное время чувствовал не одинокую тяжесть знания, а простую, давно забытую командирскую радость: под рукой у него снова была не толпа, а инструмент — послушный, точный, живой.

К вечеру, выйдя к условной точке чисто, без сучка без задоринки, Воронин понял: вышло. Сложилось. Из четверых разных людей — молчаливого тяжёлого Деда, говорливого Гриди, тихого книжного Лыкова и его самого — собралась за один день не толпа, а группа: спаянная, слаженная, дышащая в один такт. Кречетово место не пустовало больше — оно было занято иначе, по-новому, но занято крепко.

Раз на выходе Воронин машинально, по старой памяти, оглянулся налево и назад — туда, где в прежней группе неслышно скользил, прикрывая, Кречет. Кречета там не было. Был Дед — тяжелее, медленнее, иначе, — но шёл он на том же месте замыкающего охранения и шёл надёжно. И Воронин поймал себя на чувстве горьком и тёплом разом: место друга не пустовало, его занял другой хороший человек, — и от этого было одновременно легче и больнее. Легче — потому что группа снова была целой. Больнее — потому что целой её сделала чужая смерть, и всякий раз, оглядываясь налево, он будет теперь на долю секунды ждать Кречета и не находить.

Вечером, на привале, Воронин оглядел своих — четверых у бездымного костерка — и впервые за всё это страшное лето ощутил под собой твёрдую почву. У него снова была группа. Был инструмент — тот самый, к которому он пробивался с весны через недоверие, окружение, смерть и подозрение.

Он сидел у костра, глядел на огонь сквозь прутик, который машинально вертел в пальцах, и думал, что вот, спустя полгода чужой жизни, что-то наконец встало на своё место. У него было дело — настоящее, по плечу. Были люди — свои, проверенные. Была власть — небольшая, но позволявшая делать, а не только терпеть. И было знание — то самое, страшное, одинокое знание наперёд, которое всю эту весну и лето было ему обузой и опасностью, а теперь, здесь, становилось наконец оружием. В особой войне, в немецком тылу, где всё решает не устав, а голова, человек, знающий, что будет завтра, стоил армии. И этим человеком был он.