Дело его новой группы здесь было двойное: связать московский центр с местным подпольем, наладить им связь, явки, каналы — и показать на одной живой операции, как надо. Не геройствовать. Учить.

И они учили — терпеливо, въедливо, тому, чего в книжках не вычитаешь, что добывается только потом и кровью. Как ставить мину, чтобы она сработала, а не подвела. Как уходить от погони, не оставляя следа. Как держать связь, чтобы тебя не запеленговали. Как пережить в лесу зиму — а зима шла, и страшная, и об этом Воронин думал особо: он знал, какой она будет. Подпольщики слушали жадно, ловили каждое слово: эти отчаянные, готовые драться люди понимали, что одной отваги мало, что без умения их перебьют в первый же месяц, — и тянулись к умению, как тянутся к воде в засуху. А Воронин давал им это умение щедро, не жалея, потому что знал: каждый выученный им партизан — это десяток немцев, что не дойдут до фронта, и это будущее той самой грозной силы, которой суждено подняться здесь на радость нашим и на горе врагу.

Дед в этих лесах оказался дома, как нигде. Он и сам был из таких мест, из такой породы, он партизанил в Гражданскую по украинским лесам и плавням, и теперь, в брянской чаще, к нему вернулась молодая хватка: он чуял тропы, читал следы, с полуслова находил общий язык с местными мужиками, и те, поначалу косившиеся на чужаков из Москвы, признали кряжистого молчаливого Деда за своего быстрее, чем командира. Лыков наладил подпольщикам связь, вычертил схему, обучил их безграмотного радиста азам. Гридя только потирал руки: работы по его подрывной части тут было невпроворот. А Воронин прикидывал, выбирал цель.

Группа входила в работу ладно, без сбоев — каждый на своём месте, каждый при своём деле, и Воронин лишний раз убеждался, что не ошибся, собирая их именно так. Дед — связь с землёй, с людьми, с лесом. Гридя — разрушение. Лыков — нити в эфире. А он сам — голова, расчёт, воля. Маленький отлаженный механизм, заброшенный в самое сердце вражеского тыла, чтобы грызть его изнутри. Таких механизмов центр забрасывал сейчас по всем оккупированным землям десятки и сотни; иные гибли в первую же неделю, иные приживались, обрастали людьми, превращались в грозу. Воронин намерен был не просто прижиться. Он намерен был сделать свою маленькую группу одной из лучших — и знал, что сделает, потому что у него было то, чего не имел больше никто: точное знание, куда бить и когда.

Цель нашлась быстро. Железная дорога.

* * *

Через здешний узел немец гнал на восток, к фронту, эшелон за эшелоном: технику, горючее, войска, боеприпасы — всё то, чем питалось их осеннее наступление. И Воронин решил: первый удар группы и подполья вместе будет по дороге. Покажем, как валят эшелоны.