Кречетов медленно поднял на него светлые глаза. Поглядел — долго, внимательно, по-новому. И ничего не сказал. Только чуть приметно кивнул, словно поставил себе какую-то галочку, и вернулся к прицелу. Но с этого мгновения что-то между ними переменилось окончательно и бесповоротно: молчун-снайпер признал в командире своего. Распознал руку, распознал породу. И Воронин, поймав этот скупой, едва уловимый знак, ощутил такую глупую, такую несоразмерную радость, какой не испытывал, кажется, ни от одной похвалы в той, прежней жизни. В чужом, враждебном, обречённом времени у него появился свой. Один-единственный, молчаливый, тульский. Но свой.

В ночь перед рекогносцировкой им с Кречетовым выпало караулить вдвоём. Сидели на завалинке, в тёплой темноте, и долго молчали — обоим молчать было привычно и не в тягость. Где-то далеко на западе изредка погромыхивало — не гроза, для грозы небо стояло чистое, звёздное.

— Слышь, командир, — подал вдруг голос Кречетов, негромко, в своей скупой манере. — Моторы.

Воронин прислушался. И верно: сквозь стрёкот кузнечиков, на самом пределе слуха, с того берега наплывал ровный, далёкий, ни на минуту не смолкающий гул. Танки. Тягачи. Их подтягивали по ночам, к самой воде, глуша двигатели у рубежа.

— Слышу, — сказал Воронин. — Третью ночь так.

— Четвёртую, — поправил Кречетов. Помолчал, пожевал травинку. — На финской тоже эдак было. Перед тем как нам идти. Ночью гудит, днём тихо. Земля сама дрожит, а начальство своё: спи, мол, не выдумывай. — Он сплюнул травинку. — Кончилось тем, что полроты подо льдом легло.

Это была, должно быть, самая длинная речь, какую Воронин от него слыхал. И в ней было всё разом: и опыт, и горечь, и то солдатское, выстраданное недоверие к бодрым словам сверху, которое Воронин так хорошо знал по самому себе.

— Ты вот что, Михаил, — сказал он тихо. — Ребят держи при себе. Лыкова особо. Когда начнётся — а начнётся скоро, нутром чую, — врассыпную бежать не давай. Поодиночке пропадём, а вместе, глядишь, и выйдем.

Кречетов повернул к нему в темноте лицо. Светлых глаз было не разглядеть, но Воронин и так знал, какие они сейчас.

— Стало быть, и ты чуешь, — не спросил, а удостоверил старший сержант. — То-то я гляжу: молодой, а будто… — Он подыскивал слово и не подыскал. — Ладно. Не впервой. Выведем, командир. Кого сможем — выведем.

«Кого сможем». Кречетов не утешал и лишнего не сулил — он, битый, знал заранее, что всех не выведешь. И от этой его трезвой, без иллюзий, готовности Воронину сделалось вдруг спокойнее, чем от любых клятв и заверений.