Свобода была невелика и недолга. Он знал это лучше всех на свете. Впереди лежал не покой выздоравливающего, а отсчёт — тот самый, что он завёл ещё на больничной койке и не выключал ни на день, ни во сне.

До Минска он добирался попуткой и пешком, и эти несколько часов дороги сказали ему больше, чем полтора месяца под госпитальным потолком. Он глядел на округ глазами, которым этот округ был знаком заранее, — и от того, что открывалось, делалось муторно.

Округ жил мирно. Слишком мирно. По обочинам стояли и двигались части. Не в тревоге, не в спешке — буднично, вразвалку. Куда-то перебрасывали роту. Где-то чинили мост. На поле за деревней разбивали палаточный лагерь. И всё это дышало неторопливой уверенностью глубокого тыла, которому ничто не грозит и грозить не может.

Воронин примечал и складывал в уме. Зенитки стояли зачехлённые, стволами в землю. Склады лепились к самой железной дороге — открыто, без рассредоточения. Подходи и бери. Связь тянули по столбам, в одну нитку, без дублей. Всё на виду. Всё под удар.

А на аэродроме, мимо которого протащилась полуторка, самолёты стояли ровными рядами. Крыло к крылу, как на параде. Воронин скользнул по ним взглядом — и под ложечкой шевельнулся знакомый, тоскливый холод. Он знал, что станет с этими рядами на рассвете двадцать второго июня. Одна заря — и от них останутся обгорелые остовы, так и не поднявшиеся в воздух. Картина стояла перед глазами законченной, до последней мелочи, будто уже бывшей.

Навстречу прополз обоз. Потом — колонна пехоты. Серые шинели, скатки, усталые молодые лица под касками не по размеру. Шли не на войну — на учения, на работы. Шли как ходят в мирное время: вразброд, переговариваясь, покуривая. Воронин провожал их взглядом с обочины и не мог отделаться от одной мысли. Из этих, что бредут сейчас по апрельской грязи, к зиме не доживёт половина. А из той половины, что доживёт, мало кто вспомнит после, как звали соседа по строю. Он знал это не гаданием — памятью. И ничего не мог им сказать. Ни слова. Шагайте, ребята. Шагайте, пока шагается.

А кругом пахали. Кругом верили, что лето будет как лето, что июнь будет как июнь.

И в этом была вся его мука — не в чужом теле и не в чужом имени, а в том, что он вёз в себе готовую, по дням расписанную беду и не мог отдать её никому.

Рядом на облучке трясся возница — тёртый пожилой дядька в промасленном ватнике, всю дорогу клявший грязь да начальство. Скажи ему сейчас Воронин, что через восемьдесят с небольшим дней по этой самой дороге пойдут не полуторки, а немецкие танки, — дядька покрутил бы пальцем у виска. И ссадил бы контуженого от греха подальше. И был бы по-своему прав. Знание, которого нельзя доказать, — не знание, а бредни. А доказать Воронин не мог ничего. Только самой войной, до которой ещё надо было дожить.