И последнее, что я хотел сказать в связи с Боасом. Про этих людей можно было бы рассказать много анекдотов. Если спросить Леви-Стросса, знал ли он Боаса лично, то он ответит: «Он умер у меня на руках». В Нью-Йорке — в Колумбийском университете — он обедает с Боасом, который там и умирает, а Леви-Стросс держит его на руках, когда тот умирает. Не знаю, были ли они близки — это два разных поколения, — но, конечно, Леви-Стросс восхищался Боасом и его работой, называя себя его последователем.

Наконец, я хотел обратить ваше внимание на раздел об искусстве в увертюре к «Сырому и приготовленному», первому тому «Мифологик». Мы не можем обсудить его в деталях, но там явно присутствует целая эстетика. Это эстетика двойной записи, двойной артикуляции, и Леви-Стросс показывает, как музыка записывается в звуках, как живопись записывается в цветах, — показывает, что существует двойная связь между этими вещами. На мой взгляд, очень интересно то, что он говорит о музыке и ритмах тела. Не знаю, соответствует ли это действительности. Отличается ли наш сердечный ритм от ритма дыхания? Понятия не имею. Может, кто-то из вас знает кое-что об анатомии. Но именно в ритмы тела сможет как-то вписаться второй уровень музыки. И я обращаю ваше внимание на всё это еще и потому, что вы могли подумать, будто он выступает против этих ранних форм; напротив, он не модернист и ведет двойную полемику — во-первых, против конкретной музыки, во-вторых, против абстрактного искусства, — которая на самом деле довольно старомодна, но в некотором смысле очень сильна. Проблема, говорит он, в том, что более низкого уровня записи не существует. Цвета приходят к нам лишь в объектах. И отдельного существования у них нет. Что касается конкретной музыки, то да, у нее есть отдельное существование — машины на улицах и так далее, — но это неинтересно; ее источником является тело. Связь музыки с телом — вот почему я сравнил это с Шопенгауэром, ведь он был еще одним великим автором, писавшим о музыке в начале XIX века, и как раз его представление о связи музыки с телом, его идея о том, что музыка — в каком-то смысле высшее искусство, придает телесности наиболее идеалистическую форму.

А теперь — к Бодрийяру. У него была очень интересная карьера — быть может, карьера антитеоретическая. Вы увидите, что Бодрийяр и Пьер Кластр в некотором роде антимарксисты: они выступают против марксистской антропологии, против попытки неким образом загнать реалии племенного общества в марксистские рамки надстройки и базиса, которые, напомню, представляют собой еще один пример двойной артикуляции. Сначала о бодрийяровской атаке на марксизм. Бодрийяр был учеником Анри Лефевра — пожалуй, величайшего современного французского философа-марксиста, который, в отличие от многих других, оставался в Коммунистической партии, но при этом не был там особо популярен. Как и многие другие, он вышел из партии в 1956-м{36} . Лефевр придумал две очень важные идеи. Первая, разделяемая им с ситуационистами (а позже, вернувшись к Бодрийяру, мы с вами почитаем Ги Дебора), — это понятие la fête, праздника, а вторая, которую он, скажем так, изобрел, — понятие повседневной жизни[60] . Вы удивитесь. Как можно изобрести повседневность? Социологи не выделяли повседневность в отдельную категорию, но, по сути, они изучали повседневную жизнь более ранних обществ. Но на самом деле именно Лефевр ставит перед собой задачу исследовать повседневность как уникальную современную (modern) категорию, и есть несколько его весьма доступных книг об этой идее, а также о самом модернизме. Он много писал об искусстве и литературе. И я бы сказал, что его небольшая книга о диалектическом материализме, написанная в конце 1930-х годов, совершенно удивительна для партийного автора — она очень гегельянская, и это одно из лучших введений в диалектику, которые мне известны[61] . Во всяком случае, целое поколение французских интеллектуалов изучало марксизм по этой книге, так что Лефевр был крупной фигурой. Бодрийяр как-то сказал, что Лефевр должен был стать Маркузе мая 68-го. Вы в курсе, какое огромное символическое значение имеет Маркузе в этой стране, но во Франции Лефевр так и не возымел такового. Не знаю, почему так получилось, но своя правда в этом есть. Так или иначе, Бодрийяр был его учеником — и, вероятно, большим разочарованием.