Наконец, есть еще одна форма, весьма интересная. Отказ давать, пренебрежение приглашением, равно как и отказ получать, эквивалентны объявлению войны. В сфере символического обмена вы должны давать, получать и возмещать. «Обратимость» — одно из слов, которые Бодрийяр использовал для описания этого процесса{38} . В современных обществах стоимости обратимость отсутствует. Вы уничтожаете ценность, потребляя ее, или влезаете в долги. В этом утопическом обществе ценность обратима, и вы получаете обратно что-нибудь другое. Теперь это становится пародией на разговорный язык. Я говорю, а вы можете сказать в ответ. В 1960-е годы, когда левые стали критиковать СМИ, они исходили именно из этого. Телевидение и радио говорят с нами, но мы не можем им ответить. Это необратимо, а значит, не утопично. Многие сценарии некоторых экспериментов 60-х годов были направлены на то, чтобы выяснить, как продуктивнее использовать радио или телевидение. Я помню историю, которую Дэйв Деллинджер рассказывал об одном эксперименте в Нью-Йорке 1960-х, когда всякий желающий мог в течение пятнадцати минут выступать по телевидению. И это была утопическая ситуация, когда люди и правда могли отвечать. По его словам, эксперимент закончился, когда какой-то сумасшедший пришел на телевидение и застрелил свою собаку. Итак, по Бодрийяру, в этих обществах дар обратим. Он идет в обоих направлениях, потому что это не что иное, как разговор.

Таким образом, вы видите, как из определенных семиотических концепций возникает утопическое представление о жизни в целом, о форме человеческой жизни, которая не является отчужденной — хотя вы даже не можете так сказать. Ведь это критика самой идеи отчуждения, поскольку отчуждение предполагает, что верхняя часть семиотической дроби отчуждена, а нижняя — нет, что сначала было чистое изобилие неотчуждения, что по своей природе мы были неотчужденными, а потом стали отчужденными. Им не нужна такая историография, такое понятие природы как изобилия, и мы увидим множество других форм сопротивления всему, что хоть как-то напоминает изначальное изобилие. Но одна из вещей, которые можно сказать о таком обществе дара — единственная проблема этой утопии, — заключается в том, что никто не наслаждался жизнью в нем слишком долго и все, за исключением нескольких удачливых стариков, умирали в двадцать — тридцать лет.

Итак, все эти вещи — самое сердце позитивной стороны 1960-х, но негативная сторона — это, конечно, яростная атака на марксизм, структурализм и все формы того, что станет идеологией. Так рождается критика идеологии, и это еще одно великое событие 1960-х. Но наконец вопрос об утопии приведет к другим вопросам. Например, к такому: если ранние общества были такими замечательными, то почему они исчезли? Что заставило их исчезнуть? Когда они превратились во что-то другое? Я бы сказал, один из ответов (людям он не нравится: его связывают с именем Мальтуса) — численность населения. Охотников и собирателей — «кочевников», как будет называть их Делёз, — становится всё больше, и в какой-то момент племя перестает функционировать. Оно делится надвое, как амеба, и половина уходит в другое место. Для охоты и собирательства им требуется определенный ареал, иначе они столкнутся с нехваткой, а затем и со всеми прочими бедами. Но по мере роста населения — мало-помалу — охотничьих угодий становится всё меньше и меньше, и тогда племя снова разделяется, и всё начинается сначала.