Всё это постоянно меняется, но я хочу обратить ваше внимание — раз мы сейчас не рассматриваем классы — на то, что противоречие и непротиворечие оказываются нашими старыми друзьями — сгущением и смещением. Антагонистическое противоречие означает объединение обеих этих сил. Вы знаете, что революции действуют путем дихотомизации. Постепенно, по мере того как революция развивается, все вынуждены занимать ту или иную сторону, даже те, кто этого не хочет. Вы вынуждены занять позицию. Либо вы за революцию, либо отправляетесь в Майами. Невозможно окончательно выйти из этой ситуации, которая становится всё более поляризованной. И в этом смысле поляризация, сгущение создает так называемое антагонистическое противоречие, в то время как неантагонистические противоречия возникают бок о бок, как в метонимии, вступая в отношения. И вот мы снова встречаем наших старых друзей — метафору и метонимию, сгущение и смещение, но здесь они действуют в самом сердце как маоизма, так и альтюссерианства. Я думаю, что это одна из оригинальных черт этой мысли.

Перейдем к идеологии, она ужасно важна, а мы до сих пор ничего о ней не сказали. К своему изумлению, перечитывая замечательную книгу Уоррена Монтага, я увидел — так сказать, со спинозистской точки зрения, — что на самом деле вопрос об идеологии можно интерпретировать двояко. Есть два значения идеологии. Идеология в марксистской традиции — это ложное сознание, противостоящее науке и истине. Вы можете видеть, как кто-то живет в рамках, заданных ложным сознанием и самообманом. Но как жить в координатах, заданных наукой? В романе Музиля «Человек без свойств» представлен один из взглядов на эту проблему. Можно ли как-то жить в координатах науки и быть абсолютно прозрачным? Единственное, что полностью подавляется в альтюссерианстве — а недавно я цитировал письмо Альтюссера, — это опыт, пережитое и прочувствованное, экзистенциальное. Так или иначе, из альтюссерианства всё это сурово изгоняется. Считается, что это наследие гуманизма необходимо искоренить, как и всего Сартра, предположительно работавшего с идеалистическим, гуманистическим, экзистенциальным марксизмом. Избавьтесь от этого и вернитесь к истинному марксизму. Но когда Альтюссер доходит до идеологии, ему все-таки приходится иметь дело с субъективностью.

Наука — неподходящий ответ, поэтому надо придумать что-то другое, позволяющее установить связь между индивидуальным субъектом и обществом, что опять же является очередной версией связи разума и тела. Общество — тело, к которому мы принадлежим, но что нам с ним делать? Как я уже сказал, еще до всего этого идеология существует в двух смыслах. Да, это могут быть ваши мнения, отвратительные, бессознательные, расистские или сексистские мнения. Но есть и позитивная форма идеологии, которая время от времени встречается в самых разных обстоятельствах, — это идеология практики, работы. Например, у всех серьезных врачей обязательно есть какая-то общая идеология, которая заключается в их практике, в их отношении к пациентам, к телу, к вещам, с которыми им приходится сталкиваться. Для них это будет нечто общее, объединяющее, а для непрофессионалов — совсем другое. Если вернуться в прошлое, можно предположить, что первыми светскими интеллектуалами Средневековья были сапожники. Сапожник — всегда подозрительный тип. Люди собираются в его мастерской и обсуждают идеи. Почему? Существует ли идеология сапожного дела? Потому что вы используете кусочки кожи и нить, соединяя вещи? В конце концов, кузнец — не интеллектуал племенного общества, а маг, он самый сильный, может даже физически; работа с огнем дает не просто статус, а способ осмысления мира, которого нет у других людей. Поэтому каждая профессия — у нас, преподавателей, разумеется, своя — может стать позитивной объединяющей силой, но как это работает в нашем контексте?