Я придерживаюсь лакановского взгляда на этот вопрос, но затем я обнаружил — а Монтаг не очень одобрительно относится к Лакану, — что существует и спинозовское прочтение. Знаменитое высказывание Альтюссера звучит так: «Идеология представляет собой воображаемые отношения индивидов с реальными условиями их существования»[91] . Любой, кто, подобно нам, посмотрит на это с лакановской точки зрения, узнает термины «воображаемое» и «реальное», а затем спросит себя, где во всём этом Символическое. Даже без Символического то, что мы здесь видим, — очень умная новая версия идеологии, где идеология — не ложное представление о реальности. Это картина нас самих внутри реальности. Протонарратив, фантазия. Взгляд на то, как мы в качестве образа нашей самости — помните, что самости воображаемы, да? — вписываемся в имеющийся у нас образ реальности. И то и другое — воображаемое. Weltanschauung, или мировоззрение, кажется метафизическим способом мышления о мире в целом, но альтюссеровская идеология так не работает. Weltanschauung — чисто интеллектуальная картина целого, в которой нет самости, картина псевдообъективная, но альтюссеровский взгляд включает в себя нашу самость, то, как мы представляем себя в этом мире, если понимать под самостью воображаемую картину себя, в некотором очень общем смысле следуя Сартру и Лакану. Самость всегда присутствует в этой картине мира, которая представляет собой идеологию.

И как раз поэтому идеология вечна. Все думают, что это самая странная вещь, которую только можно себе представить. Почему у идеологии нет истории? Или — еще лучше — вопрос, который очень беспокоит Коммунистическую партию: почему идеология будет существовать всегда? В социалистической утопии у нас всё еще будет самость, а за пределами этой самости всё еще будет существовать реальность. Поэтому человеческое животное всегда будет вынуждено воображать эту самость вплетенной в паутину связей и картировать свои отношения с обществом. У него не будет прозрачной картины общества, каким бы прозрачным ни было всё остальное. Возможно, мы получим более прозрачное представление о себе. Но идеология будет означать, что мы должны знать, где находимся. Мы должны проецировать картину себя вовне, и это будет нарративная картина, потому что она говорит нам, что делать. Именно здесь и появляется интерпелляция.

Кто-то из вас спрашивал о расе и интерпелляции. Обычный читатель, исходя из иллюстрации, предложенной самим Альтюссером, поймет интерпелляцию как указание на присутствие полиции. Монтаг напоминает, что это время масштабных демонстраций 1960-х и 1970-х годов, поэтому, конечно же, полицейский попросит у вас документы, идентифицирует и классифицирует вас. Как рабочего, иммигранта, чернокожего, женщину и так далее. Целый набор идеологических классификаций, на которых основано наше общество, будет включен в эту интерпелляцию. Кажется, Альтюссер говорит, что мы принимаем эту классификацию. Хотя, конечно, мы не обязаны ее принимать. Я могу сказать: «Нет, в моей классификации вы — свинья, а я — работник культуры, а не праздный интеллектуал». Но, думаю, дело в том, что вы оказываетесь зажаты внутри системы классификаций. Вы можете противостоять одной, но тогда вам придется найти для себя другое место. В определенном смысле эта система классификации является удушающей. У общества свои задачи и ниши, а вы вынуждены соответствовать своей собственной нише, даже если вам кажется, что она не ваша. Конечно, свободно парящим интеллигентам не хочется думать, что они как-то связаны с классами, но если расширить классы до классификации, становится понятно, почему вы не можете выбраться из этой системы. Это ваше бытие-для-других, ваша видимость. Вы — бытие-для-других, а значит, у других припасено для вас имя и слово. Думаю, это и есть интерпелляция. Я такой-то и такой-то, а это означает, что да, именно так меня видят другие люди. Это моя классификация. И что же мне теперь со всем этим делать? Таким образом, у нас есть ситуация, в которой можно занимать различные позиции.