Отличие этого описания от альтюссеровского заключается в том, что эта система классификации работает с Символическим, а следовательно, Символический порядок входит в идеологию лишь постольку, поскольку идеология специфицирует эту систему классификации. От Леви-Стросса мы знаем, как тесно связан Символический порядок со всевозможными системами классификации. И теперь мы видим, что идеология помещает нас в эту систему. Может, мы сумеем осознать эту систему классификации, понять, где мы должны находиться в качестве воображаемой самости, и изменить свое отношение к этой позиции. Мы можем увидеть, что есть определенные условия существования, но в эти условия может прорваться Реальное, и эта ситуация будет сильно отличаться от простого принятия системы. Все эти вещи могут вступить в игру, но Монтаг не идет по этому пути. Опираясь на Спинозу, он заявляет, что нас интерпеллирует сама идеология. Не думаю, что эти два прочтения так уж далеки друг от друга, но в спинозистском прочтении есть измерение, о котором я никогда не догадывался и которое кажется мне интересным.

Именно в этом смысле идеология будет существовать всегда, ведь в обществе всегда будет существовать система классификации. И как раз поэтому людей так раздражали альтюссерианцы, поскольку они говорили: «О, вы мелкобуржуазный такой-то и такой-то» — и это звучит как нападение. Проблема в том, что все считают само собой разумеющимся, что быть идеологическим — это плохо, потому что всякий раз, когда вы кого-то классифицируете, вы на него нападаете. В определенном смысле именно это всегда и делает язык. Язык овеществляет людей. Отсюда постоянные попытки найти эвфемизмы, чтобы предложить некий способ отношения к людям и группам, который позволил бы избежать того, что уже действует в языке, и как раз поэтому в политике идентичности — возвращаясь к Гегелю — есть и политика различия. В политическом плане эти два понятия тождественны, и в любом случае политическая проблема вращается вокруг отделения. Если вы настаиваете на отличии группы через сартровское утверждение этой группы, как в «Черном Орфее» или у Фанона, то в некотором смысле вы ее и отделяете. Тогда возникает большая политическая проблема: каковы связи между этими различными видами идентичностей? Существует ли некая либеральная толерантность, позволяющая всем этим идентичностям работать вместе? Думаю, на практике так получается не всегда.

Но всё это связано с вопросом об интерпелляции, который, на мой взгляд, следует рассматривать и в терминах языка, и в терминах овеществления. Всё это присутствует в альтюссеровском понятии идеологии. Однако его мысль заключается в том, что от этих проблем никогда не избавиться. Может ли стать решением ассимиляция? Решением Маркса была ассимиляция. По его словам, если вы не хотите быть втянутыми в антисемитскую политику, то иудаизм должен исчезнуть, как христианство и прочие религиозные различия, — все они должны исчезнуть в революционном гражданском обществе. Конечно, говорят, что этот момент у Маркса — глубоко антисемитский, что Маркс — еврей, который себя ненавидит, еврей-антисемит. Я предпочитаю удержать здесь глубинную двусмысленность, заложенную в самой природе мысли Маркса, но, конечно, этот момент относится к числу дискуссионных.