Итак, в своих работах Деррида будет осуществлять своего рода децентрирование, но при этом он будет выполнять лингвистическую операцию в альтюссерианском смысле. Деррида не использует такое выражение, как идеология, но то, что альтюссерианцы делали с языком гуманиста или немарксиста, отслеживая идеологию, действующую внутри языка, напоминает то, что делает Деррида, которому, однако, больше не нужен марксизм. Некоторым образом он связан с Марксом, но эта связь не решающая и уж точно не абсолютная. У Деррида нет никаких абсолютов. Так чем вы занимаетесь, если отслеживаете все эти вещи, происходящие в языке, которые раньше можно было назвать идеологическими, но от которых вы теперь хотите избавиться?Хотите ли вы от них избавиться?Можете ли вы от них избавиться? Как вы назовете этот процесс? Деррида начинает с Гуссерля, но если вы начинаете с Гуссерля, то в итоге соскальзываете к Хайдеггеру. Бóльшая часть работ Деррида — комментарии к Хайдеггеру, и как раз поэтому он принимал нападки на него близко к сердцу. Не то чтобы Деррида был антисемитом или нацистом — отнюдь нет! — но он понимал, что через Хайдеггера можно добраться и до него. Почему он так много говорит о Хайдеггере? И что это за любовь ко всему немецкому? Может, он и вовсе не француз — а ведь правда: он еврей. В таком ключе и совершались эти нападки.

Люди спрашивали об отношении Хайдеггера к истории. Не знаю, есть ли у него отношение к истории, но у него есть ви́дение истории философии, которую он называл историей метафизики. По Хайдеггеру, в определенный момент произошло Падение; мы утратили смысл бытия. А в хайдеггерианской перспективе смысл бытия — не то, что вы могли бы подумать. Творчество Хайдеггера не лишено религиозных обертонов. В этом нет сомнений. Он был воспитан католиком и на смертном одре попросил устроить ему католические похороны. Но, с другой стороны, для Хайдеггера правильный подход к мысли заключается не в том, чтобы верить в бытие. Нет, нужно вопрошать о бытии, а вопрос о бытии очень прост: почему есть нечто, а не ничто? И если вы ответите на этот вопрос, то окажетесь в метафизике, потому что ваша задача — вопрошать, открывать вопрос, как сказал бы Хайдеггер. То же касается и личной идентичности. Что такое человеческая природа? Что такое бытие Dasein? И если в случае с Dasein можно хотя бы суммировать симптомы, то в случае с бытием дело обстоит сложнее, ведь вопрос о бытии — то же самое, что и само бытие. Лишь когда проглядывает этот вопрос, у вас появляется некая связь с бытием. Итак, очевидно, что философия, у которой есть все ответы, философия, которая, решив, что собой представляет бытие, избавилась от вопрошания о нем, уже метафизична, и таковой она останется вплоть до… Ницше? Не совсем, говорит Хайдеггер в своих длинных лекциях о Ницше. По словам Хайдеггера, Ницше думал, что избавляется от метафизики, но оставался в ее координатах, скованный метафизическим решением (волей к власти), тогда как я, Хайдеггер, окончательно избавляюсь от таких решений. Что нам делать с метафизикой? Эту операцию Хайдеггер обозначает слегка угрожающим словом Destruktion, «разрушение». Надо разрушить историю метафизики. Надо разрушить саму метафизику. Звучит очень жестоко для того, чье творчество так часто воспринимается как квазирелигиозная медитация.