В нечто подобное верит и Деррида. Для него слово «метафизическое» будет пейоративом. Но если слегка изменить хайдеггеровское слово и вместо Destruktion сказать deconstruction, то мы окажемся в схожих отношениях с метафизикой. Мы видим, что метафизика предоставляет основание, систему верований, на которой строятся различные концепты, и мы исследуем строительные блоки этой метафизической структуры. Можно ли их разрушить? По Хайдеггеру, мы могли бы вернуться к древнему, досократическому отношению к вопросу о бытии — или, может, уже слишком поздно. В своем последнем интервью, опубликованном посмертно, Хайдеггер, как известно, сказал: «Только Бог еще может нас спасти». Не думаю, что у Деррида есть утопический элемент. Он не считает, что мы в состоянии избавиться от метафизики, но мы способны осознать ее воздействие, ее эффекты и отслеживать их. Это что-то вроде идеологии у Маркса и в марксистской традиции, хотя Альтюссер использует это слово иначе.

Так к чему же приводит деконструкция? Думаю, Деррида понимает, что от метафизики нам не уйти, по крайней мере не так просто. И тогда он находит у послевоенного Хайдеггера странную вещь. Хайдеггера спрашивают о гуманизме, потому что Сартр написал печально известное эссе «Экзистенциализм — это гуманизм», которое, как мне кажется, породило множество недоразумений. В конце войны Германия разделена. Красная армия находится прямо на границе зон, оккупированных французскими, американскими и английскими войсками. Берлин всё еще остается открытым местом. Именно в этой ситуации Хайдеггер пишет свое эссе о гуманизме — единственный текст, где он обсуждает Маркса. Он говорит, что теория отчуждения раннего Маркса могла бы предложить отношение к бытию. Он может позволить определенному Марксу — Марксу отчуждения — быть размышлением о бытии. Хайдеггер не очень часто возвращается к этой теме, но в эссе нашла отражение ситуация середины сороковых годов, когда, едва пережив Вторую мировую войну, Советский Союз мог легко захватить Западную Европу, если бы захотел. Хайдеггер размышляет: «Я так и не стал философом нацизма, ведь, в конце концов, было много других претендентов, и я им не очень нравился, они просто терпели меня, но смог бы я выжить в условиях советской оккупации? Смог бы я стать философом марксизма? Смог бы я изобрести онтологию марксизма? Но, — говорит Хайдеггер, — мне не нравится слово „отчуждение“. Я не собираюсь использовать это слово и даже слово „бытие“», — потому что Хайдеггер начинает с подозрения к языку. Если вы не понимаете, что он имеет в виду под «бытием», то использовать это слово будет совершенно неуместно. Поэтому он предлагает перечеркнуть его крест-накрест. Вы можете увидеть в этих поздних эссе Хайдеггера крестообразно перечеркнутые слова. «Бытие» — крест-накрест, «гуманизм» — крест-накрест. Вы говорите людям, что вы не гуманист. Что ж, тогда, и тем более в таком контексте, они думают, прости господи, что вы хотите убивать людей. Вы не гуманист? Вы не верите в человеческую жизнь? Как это теперь называется в американской внешней политике? Человеческие ценности? Вас считают аморальным. Это будет как у Ницше — по ту сторону добра и зла. Но значит ли это, что по ту сторону добра и зла всё дозволено? У Достоевского — вроде как да, в порядке нарративного эксперимента, но вряд ли Ницше имел в виду, что если всё дозволено, то вы пойдете и будете убивать людей. Так вот, по Хайдеггеру, вам приходится продолжать использовать эти слова. Деррида выведет из этого концепт «перечеркивания». Мы вынуждены продолжать использовать старый метафизический, идеологический язык, но теперь мы будем использовать его, перечеркивая крест-накрест, и, таким образом, мы будем знать, что это не то слово, метафизическое слово, но нам придется продолжать его использовать. Гаятри Спивак остроумно назвала это «стратегическим эссенциализмом». Эту позицию Деррида разделяет с Хайдеггером, но в некотором смысле она определяет и всё движение его философии, которое мы сейчас рассмотрим.