Как бы то ни было, заглянув в ее книгу о меланхолии «Черное солнце», вы найдете в ней главы, посвященные, скажем так, всем кандидатам на включение в модернистский канон по версии Кристевой. Во всяком случае, как мы уже видели, в своих книгах она предлагает определенную теорию. Мы возвращаемся к двойной записи: символический порядок и семиотический, под которым она подразумевает скрытую, бессознательную массу языкового материала, которая время от времени прорывается в символический порядок. Вот вам и революция символического языка. Наступает момент, когда эта бессознательная магма прорывается в обычную дневную речь. И этот прорыв может принимать две формы — мы уже видели, как это происходит в исследованиях женского языка у Иригарей и прочих. Это психотический язык, но, по Кристевой (что, полагаю, хорошо согласуется с основной тенденцией рассматриваемого контекста), в продуктах этого семиотического прорыва также заявляет о себе противопоставление. Он может привести либо к симптомам, либо к сублимации. Так что эта революция может выразиться или в языке шизофрении (языке, который Лакан связывает с так называемой forclusion, отвержением языка, отбрасыванием языка за пределы самости), или в художественном преобразовании символического языка, семиотической работе того, что станет поэзией или модернистской литературой, если использовать эти термины.

Что такое семиотика для Кристевой? Описывая ее, Кристева использует термины, заимствованные у древних греков. Великая платоновская космология изложена в «Тимее» — очень странном диалоге, где Платон описывает создание мира и всех его частей практически в терминах пифагорейской геометрии. Для тех, кто знаком только с обычными, самыми известными диалогами Платона, этот станет настоящим открытием. Всё дело здесь заключается в вопросе: откуда взялся мир? Мир, говорит Тимей (выступающий в этом тексте основным рассказчиком — Сократ присутствует в диалоге, но в качестве слушателя), состоит из четырех элементов: огня, земли, воды и воздуха. Всё создано из них. Но откуда они берутся? Они пребывают в вечном преобразовании. Взгляните на огонь: он всегда разный, он принимает различные формы. Конечно, именно с этого и начинали досократики. Они говорили, что всё состоит из определенных элементов. Платон перерабатывает эту идею, утверждая: нет, элементы сами должны быть созданы из некоего первоэлемента, но нам этот первоэлемент никогда не увидеть, потому что он уже стал огнем, воздухом, водой или землей. Платон называет этот первоэлементхорой , что по-гречески означает «пространство», но переводится как «вместилище» — не самое удачное слово, если только не понимать его как вместилище формы, утробу; это очень традиционная, даже сексистская версия формы и содержания, и я бы сказал, что здесь Платон предвосхищает всю динамику материализма.