правы, осмелела я от страха. И не собираюсь любоваться на Ваш расквашенный нос так, как собой любуетесь Вы. У Вас нет повода для гордости, Вы – не победитель. – Погодите, роль победителя – не в моей пьесе, – постепенно краснея и начиная озлобляться, парировал гость, – Я подвизался на роль сопровождающего, или, если хотите, защитника. Так мы защитились, и самое время спеть осанну и выпить выпивку. А с полицией праздновать день защитника мне не хочется. Да мне просто даже лень! – А мне противно. Мне противно думать о том, что Вы отпустили человека, который бил кулаком женщину в лицо. А если он в следующий раз туда, в мое лицо, попадет? И ничего не поздно. Если эти двое – беженцы из контейнера, то я их узнаю по фотографии. У полиции ведь есть фотографии беженцев? Их отпечатки пальцев! У Вас отпечаток остался на губе. Что, нет? Ничего, у меня память художницы! Или Вы решили, что я только голые тела на фоне пожара могу изображать? Я их лица живописую один в один, если надо. Пусть моя гражданская активность – от страха, зато Ваше философствование – от малодушия. – Я краснею от стыда и рома. Но всё равно полицию звать не хочу. А что, если за полицию Вам отомстят? Нам с Вами? Так мы поговорили с янычарами на одном наречии, и разошлись. А если кровная месть? Вы готовы к возрождению исторической вражды в малом формате? – Хаму нужно и можно противопоставить Систему, и только Систему. Если Система есть. А здесь она, слава богу, еще есть. Пока ее не изъели изнутри ржавым неверием. Отомстят, говорите? Вы, оказывается, вовсе не лентяй. Вы большой трус. Больше, чем я. Вот и все. Женщина усмехнулась презрительно и отвела глаза в потолок. Там, под дуновениями легкого сквозняка, едва раскачивалась люстра. Виктор посмотрел на маленькую хозяйку с уважением. Это уважение было у него высокой формой признания за другим человеком чего-то, чем он не обладает сам. В данном случае, уверенностью в прямой связи своего действия с мыслимым результатом. По крайней мере в этом диагнозе, ему поставленном, она совершенно права. И армянка, выговорившись, исчерпала укоры и задумалась. Что ее понесло? А если в самом деле отомстят? В рамке стула с высокой спинкой из темного гнутого дерева, стула, рассчитанного на мужчину-великана, она казалась совсем крохотной, как маленькая мидия, попавшая в чужую ракушку. Наконец, она вспомнила, что если спорить с мужчиной, то до конца, да еще когда он возомнил себя спасителем! Она набралась силы и продолжила: – Я готова пожертвовать собой, – наконец, выговорила