напарника, никак не ожидавшего встретить сопротивление. – Hilfe! Помогите, Hilfe, – не женским, страшным и глухим голосом закричала армянка и отступила к двери. Она изо всех сил вцепилась маленькими, но жилистыми руками в куртку Виктора и тащила его за собой к спасению. Громкий крик возымел действие на первого из нападавших, который как раз успел подняться и ошалело огляделся окрест себя. Очнувшись от возгласа, он, вместо того, чтобы брать реванш, склонился над товарищем и стал трясти его голову. Армянка, воспользовавшись этим, успела отворить парадное и затащить туда Виктора. Она даже и на него прикрикнула: – Что Вы замерли, как истукан! Спутник действительно был не в себе. В подъезде он остановился и стал взвешивать сумку. Сквозь разбитую губу доносились звуки, призванные выразить его удивление и восхищение тем, как это обычная матерчатая сумка из дешевого магазина LIDL умудрилась выдержать такую нагрузку… Две головы! И какие! На кухне у армянки занавески старо-московские, из толстого пыльного, в крупную красную клетку, тюля. И пахнут по старо-московски, смесью пыли и дешевого табака. Этот запах перебивает даже запах скипидара, доносящийся из комнаты. Краска. Богемную столичную суть армянки, ее пристрастие затянуться у кухонного окошка, придерживая папиросочку двумя пальцами, большим и указательным, и пыхнуть, так сказать, с ноготка, выдает кухня. На этой кухне Виктор пришел в себя. Ему принесли слабый раствор йода, кофе и ром. Полнобедрая низкая бутылка рома уже была наполовину пуста, и Виктору пришло в голову, что за телефонными вечерними разговорами с ним хозяйка этот самый ром и попивает, откинувшись в глубоком стуле с изогнутой спинкой, глядя черным насмешливым взглядом на улицу внизу, и нет-нет, а стряхивая туда промеж слов пепелок. Ром был из дешевых и крепких. А еще гостю было предоставлено карманное круглое зеркальце. Благодаря зеркальцу Виктор обнаружил пропажу. Тот самый зуб, который стал доставлять ему неприятности, укоротился наполовину – кулак ровно, как по линейке, сколол его верхнюю часть, и распухшая, битая губа нависла над пустотой. – Надо же, есть все-таки высший разум! Если бы не дырка, вышиб бы его целиком супостат. А так – сохранил здоровую основу. Ничего не делается зря, даже спасение ближнего, – выговорил Виктор сквозь боль. Неприятность с зубом странным образом перебивала неприятный разговор с Оливером, – вкус во рту напомнил о молодости. Там-то всякое случалось, и романтическое, и даже героическое. Зря он это произнес. То ли ром