мечты. Любовь – это постоянный страх потери. Доктор Дитрих сделал шаг к своим, и заключил их в объятия. «Что происходит»? Поначалу то, что он услышал от Петры, его не расстроило, и даже не задело. Ну и что, что обокрали? Главное, целы! Но Петра имела совершенно иной взгляд на вещи. Она восприняла его утешение как проявление легкомыслия или равнодушия. – Как это все равно? Не обокрали нас, а ограбили. А это насилие! Да, Оливер, обокрали ее и других женщин. Ограбили – ладно, но поиздевались, нагло, грязно. Окружили кодлой, пританцовывали, пели тарабарщину, но кричали про свободу и про секс. Детей не тронули, дети даже толком ничего не поняли. Зато женщин зажимали в кольцо, в плотное кольцо, так что ишачий запах изо рта в самое лицо, отнимали сумочки, опустошали и отбрасывали, да еще под белье успевали запустить воровские пальцы. По груди, по попе, между ног. И все это – не миг нашествия, а долго, в несколько заходов, несколько бесконечно оскорбительных минут. Петра прищурилась, и сухо, как показалось Оливеру, со злобинкой сообщила, что ее такое унижение миновало, ее личная утрата ограничилась сумкой с документом и небольшой суммой денег, но от этого ей не менее унизительно за других пострадавших женщин. И самое обидное, что грабители, насильники, насмешники – это все до одного темнокожие юноши. (Последнее, однако, она добавила Оливеру дома, тет-а-тет, а полицейских при допросе ввела в заблуждение, мол, не заметила никаких примет, так была ошарашена. Да те и не настаивали на деталях, только записали, что пропало, и все. А ведь один запомнился ей. Его глаза, весь его облик, и даже его поведение отпечаталось в ее памяти. В глазах – не похоть, а убежденность, как в фильме про леваков – точно такие глаза были у героя фильма об алжирских волнениях во Франции. Случился такой фильм в ее молодости. Герой отчаянно боролся за справедливость против белых расистов и приверженцев старого колониального мышления. В конце фильма он погиб. Его забили арматурой. Его и его Джульетту… Да, герой глядел на Петру с экрана вот такими глазами. Глаза – это уши. Эти уши открыты единственной. Единственной на свете. Глаза – это рот. С губ готово сорваться обвинение миру. Такому несовершенному, такому несправедливому. Откуда тут эти глаза? Петра и хотела бы поделиться с Оливером, но чем? Как ему объяснить словами, что ее саму сейчас распиливает на две не совместимые части: как у простого подонка, почти у насильника могут быть глаза, исполненные правоты? Какой правоты? Что, кроме похоти,