Фрау Шпеер была бы рада, если бы Черный человек понял смысл ее слов, но была уверена в том, что такой персонаж не может знать немецкого и все еще пребывает в плену чуждых архаичных представлений о жизни. Оливер понял это и улыбнулся. – Спасибо, фрау Шпеер. Мы сейчас уладим это недоразумение. А Вы идите в приемную и приготовьте следующих по очереди. Сейчас я их приму. Женщина однако задержалась. Она собралась еще что-то сказать, но доктор Дитрих нетерпеливо перебрал пальцами, постучал ими себе по бедру, и сотрудница вышла разочарованная. Ей хотелось бы присутствовать при изгнании из рая. А он пододвинул табуретку к креслу и обратился к посетителю. – Я понимаю, очередь не против, и Вы имеете свои основания. Я тоже был бы не против, если бы сидел в очереди. Но здесь – вот здесь – я единственный определяю, кто за кем. Порядков может быть много, и главное – следовать одному плану. У нас сегодня – право первого. Если нет острой боли. У Вас острая боль? Вы понимаете меня? Оливер произнес эту фразу медленно и по-английски. Он выдержал паузу, внимательно глядя на человека в кресле и ожидая его реакции. В ответ он услышал немецкую речь. – Хороший порядок, немецкий порядок. Поэтому все стекаются к вам. Вы хозяева. Только теперь так: если я сейчас выйду, к Вам сюда ни один беженец не зайдет. Ни один суннит. Никогда. Это не плохо, это не хорошо. Это так. Это дерево, выросшее не на вашем порядке и без вашего спроса. Но семя не спрашивает у земли, куда лететь. Дерево не спрашивает, где ему расти. Я уйду. Но сюда они, – человек кивнул на дверь и выставил вверх два твердых пальца, – ни ногой. Незнакомец справлялся с немецкими формулировками так легко, что не оставалось сомнений – он не один год живет в Германии. Оливеру кровь прилила к щекам. Первый импульс – взять наглеца, выкинуть за дверь, да еще вызвать полицию и вынести запрет на повторное появление в этих стенах, он подавил не без труда. Его мозг принялся с бешеной интенсивностью взвешивать, блефует ли Черный человек, или он действительно наделен столь большой властью над этими несчастными женщинами, что те принесут в жертву зубы собственных детей ради какого-то очередного бреда? Он не может этого исключить! Но если это так, то как надо поступить? Облегчит ли он грубым актом их путь к свободе? Или, наоборот, может что-то этим нарушить? Ведь об этом, именно об этом твердил ему русский. Типа, не ведая, не навреди. Оливеру ох как не по душе было бы согласиться с этим тезисом, но… В конце концов, пусть тогда возвращаются