— Он изменился, — сказала Умка. — Ты не замечал?

— Да за ним угонишься.

— Посмотри туда, — покачала она головой и кивнула в сторону казармы.

Я послушался и замер.

У крыльца, на лавке, сидел Гришка. На руках у него был ребёнок, Илья, сын Эльвель. Мальчик, которому едва исполнилось два, вертелся, хватался за Гришкины усы да тянул шапку. А Гришка… улыбался. Не своей обычной, хмурой улыбкой, а какой-то растерянной, почти детской.

— Вот те раз, — выдохнул я.

— Вот те раз, — повторила Умка, и в голосе её слышалась усмешка.

Эльвель стояла рядом, прислонившись к косяку. Она не была занята делом, а просто стояла и смотрела. Смотрела на Гришку. И лицо у неё было… я не знал, как назвать это выражение.

Я хотел подойти, но Умка удержала меня за рукав.

— Не надо, — шепнула она.

— Почему?

— Дружок твой дурной, забыл? — улыбнулась она и сверкнули ледяные глаза анкальын.

Гришка вдруг поднял голову и заметил нас. И в ту же секунду его лицо окаменело. Он резко встал, сунул ребёнка Эльвель, поправил гимнастёрку. Даже шашку тронул, будто проверял, на месте ли.

— Чего уставились? — буркнул он, но в голосе не было привычной злости. Скорее смущение.

— Ничего, — ответил я. — Гуляем.

— Гуляйте дальше.

Он развернулся и почти бегом ушёл за угол казармы. Эльвель осталась стоять с ребёнком на руках. Она покраснела, опустила глаза.

— Пойдём, — сказала Умка, потянув меня прочь. — Не смущай их.

— Я ничего не сказал.

— Ты тоже у меня дурной, железный человек.

Мы свернули на другую тропу, к морю. Ветер бил в лицо, чайки кричали над головой. Умка молчала, с улыбкой глядя на море.

— Чего ты? — спросил я.

— Да прекрати ты болтать, просто стой и наслаждайся.

Я снова послушался и ни о чём не пожалел.

Вечером у причала разожгли большой костёр. Такие костры теперь жгли часто. После тяжёлой работы, чтобы согреться, поговорить и побыть вместе.

Я сидел на бревне, Умка рядом, положив голову мне на плечо. Барс, наконец, вылез из землянки и устроился у наших ног, лениво щурясь на огонь.

Народу было много. Казаки, ительмены, камчадалы, даже пришедшие что-то продать коряки. Кто-то пел, кто-то рассказывал байки. Но я смотрел на Гришку и Эльвель.

Они сидели поодаль, на другом конце бревна. Между ними было расстояние, ровно такое, чтобы никто не подумал лишнего. Но я заметил, как Эльвель то и дело поглядывает на Гришку, а он, делая вид, что смотрит на угли, украдкой косится на неё.

— Холодно, — сказала Эльвель тихо, кутаясь в тонкий платок.

Гришка, не говоря ни слова, снял свою куртку и протянул ей. Она замялась, но взяла, накинула на плечи. Куртка была ей велика, рукава болтались, но она улыбнулась.