Кирки и лопаты звенели с утра до вечера, сооружались всё новые укрепления, хотя казалось бы, окопаться ещё сильнее просто невозможно. Казаки помогали, кто чем мог. Фёдор таскал брёвна, Терентьев руководил восстановлением брустверов, Гаврила Семёнович учил новобранцев стрелять из трофейных французских ружей. Казалось, что с его опытом службы, старый урядник испробовал всё, что резало, рубило и особенно стреляло.

Я же кормил людей. Провиант подходил к концу, но ительмены поставляли свежую рыбу, а охотники из камчадалов приносили нерпичье мясо. Мои котлы дымились от зари и дотемна. Теперь я варил не только толкушу и бухлер, но и французские супы, из трофейных продуктов. Это стало для меня своеобразным отпуском, к тому же французский пленный судовой кок оказался мужиком незлобливым и весьма приятным. Помогал, подсказывал, не без помощи Семирадского. Конечно, столько блюд из лука, я ещё не готовил.

Аркадий со своими изгоями окончательно влился в гарнизон. Они уже не держались особняком. Жили в казарме у причала, работали в порту, помогали на батареях. Старуха с клюкой стала притчей во языцех, она знала все местные приметы и предсказывала погоду точнее капитана «Авроры».

Эльвель жила с ними, и Гришка пропадал в их казарме всё чаще. Ребёнок её, Илья, уже сидел на руках не только у матери, но и у казаков. У Терентьева с его мягкой улыбкой, у Фёдора, который опасался брать младенца своими огромными лапами, будто боялся раздавить.

Однажды я спросил Гришку, сидя у костра:

— Что, нравится тебе ительменская кухня?

Гришка хмуро покосился на меня.

— Это у тебя, Жданов, всё на уме еда да еда.

— А что у тебя?

Он не ответил, только глянул куда-то в сторону и уткнулся носом в читаный-перечитанный журнал. Но я заметил, как на его лице на мгновение появилась совсем не казачья, а почти детская улыбка. Он смотрел в ту сторону, где в дверях казармы показалась Эльвель с малышом.

— Ладно, — сказал я. — Твоё дело.

В середине июня, когда в бухту уже начали приходить наши корабли, Завойко позвал меня и Гришу в свой кабинет.

— Жданов, это тебе, — он протянул плотный лист с гербовой нитью. — От твоего штабс-капитана. Вслух читай, чтобы вы тут как два истукана друг дружке письмо не передавали.

Я улыбнулся Григорию и заглянул в письмо. Почерк действительно принадлежал Алексею Алексеевичу, быстрый, размашистый, но разборчивый. Я читал, а внутри нарастало тепло, смешанное с тревогой. Голос мой дрогнул, когда я начал читать вслух.

— Жданов, пишу тебе из Иркутска. Новости есть и радостные, и тревожные.

Григорий хмыкнул, очевидно уязвлённый, что штабс-капитан обращался ко мне, а не к нему.