— Выступаем, — сказал я, забираясь в нарты. — Кынэ, веди.

Ительмен оттолкнулся палкой, лыжи бесшумно заскользили по насту. Собаки уверенно пошли следом.

До гор мы добрались к полудню.

Сначала шли ровными пустошами. Здесь ещё ездили охотники, тропа была накатана, собаки бежали легко, нарты скользили без напряга. Я сидел в передних санях, Умка за спиной, Барс трусил рядом, высунув язык. Гришка и Терентьев ехали позади, переговаривались изредка, но ветер уносил их слова и я не слышал разговора.

Кынэ шёл на лыжах впереди. Он словно знал каждую кочку, каждый бугорок наперёд.

Потом пустоши кончились и начались сопки. Снег стал глубже, собаки пошли тяжелее, задышали чаще. Кынэ поднял руку. Колонна остановилась.

— Дальше так нельзя, — сказал он, подходя и опираясь на палку. — Собаки выбьются через час. Нужно идти змейкой, след в след.

— Как это? — спросил Гришка, слезая с нарт и разминая затёкшие ноги.

— Я пойду на лыжах, прокладывать тропу. Жданов за мной, на нартах. Потом Гордеев. Потом Терентьев. Умка в середине, с запасными мешками. Если кто провалится, кричите во всё горло, может услышим.

— Не пойдёт, — сказал я. — Чего это я в санях, а Умка пешком?

— Опять во мне сомневаешься? — усмехнулась анкальын. Я только покачал головой, посмотрел на девушку. Та улыбнулась, погладила меня рукой по плечу и не стала дальше спорить.

— Ладно, — махнул рукой Кынэ. — Бери у неё мешок и в середину.

— А почему я последний? — спросил Терентьев, спускаясь с нарт и проверяя крепления лыж.

— Ты самый тяжёлый, — спокойно ответил Кынэ.

Кынэ оттолкнулся палкой и пошёл вверх по склону, выбирая путь между каменными выступами и низкорослым кедровым стлаником.

Я вылез из саней, чмокнул Умку в щёку. Гриша картинно закатил глаза. Потом я схватил мешок и повесил себе на плечо.

Умка дернула поводья, крикнула собакам. Они рванули, увязли в рыхлом снегу по брюхо, но пошли след в след за лыжнёй.

— Девушка, не гони, — сказал Кынэ, не оборачиваясь. — Собаки не железные. Дай им дышать.

— Ты меня учить ещё будешь⁈ — рыкнула Умка. Кынэ промолчал.

Но Умка и впрямь осадила упряжку, перешла на шаг.

Склон становился круче. Снег под полозьями скрипел, но не звонко, как на морозе, а глухо, будто под ним пустота. Мне это не понравилось.

— Кынэ, — окликнул я.

Он остановился, обернулся. Следом остановилась Умка, а потом и Гордеев повернулся ко мне.

— Снег странный. Глухо идёт.

— Хорошо, что заметил, — кивнул ительмен. — Это значит, под ним лёд или камень. Плотный наст. Скользко будет. Девушка, смотри в оба.

Умка кивнула. Кынэ повернулся и пошёл дальше, чуть сместившись в сторону, где снег был белее и рыхлее.