— А если человек провалится? — спросил Терентьев.

— Не хочу проверять.

Кынэ развернул лыжи и повёл нас дальше, чуть смещаясь в сторону от опасного места.

Солнце уже перевалило за полдень, но теплее не стало. Барс вдруг остановился, припал к снегу и низко, протяжно зарычал.

— Что он? — спросила Умка, положив руку на нож.

Я посмотрел туда, куда смотрел тигр. Ничего. Только снег и скалы вдали.

— Чует что-то, — сказал Кынэ. — Или кого-то.

— Медведь? — спросил Гришка, передёргивая затвор.

— Медведи спят, сейчас самый сон.

— Тогда что?

— Расщелина, — сказал Кынэ. — Большая. Он слышит пустоту под снегом. Звери слышат лучше нас.

Кынэ шагнул вперёд, ткнул шестом. Шест провалился по самую рукоять.

— Здесь, — сказал он. — Узкая, но длинная. Обойдём справа, по камням.

Он свернул с тропы и повёл нас по каменистому гребню, где снега было мало, зато торчали острые чёрные скалы. Собакам пришлось тяжелее, их лапы скользили по камням, полозья скрежетали.

— Терентьев, не отставай! — крикнул я, не поворачиваясь.

— Да здесь я, — ответил Ваня спокойно. — Провалиться не дадите.

Мы обошли расщелину и снова вышли на снег. Барс успокоился, перестал рычать, но уши держал торчком и всё время оглядывался.

— На сегодня хватит, — сказал Кынэ, когда солнце начало клониться к закату. — Здесь переночуем.

Он выбрал место за скальным выступом, с подветренной стороны, где ветер не доставал. Снег был неглубокий, а под ним ровная каменная плита.

Мы расчистили площадку, разбили лагерь. Я наломал кедрового стланика и мы развели костёр. Дым пошёл низкий, но огонь разгорелся быстро.

Потом я сложил на нарты мешки с провиантом, принялся готовить холодную толкушу. Кынэ сел в стороне. Терентьев у огня, протянув руки к пламени.

— Красиво здесь, — сказал он, глядя на первые звёзды.

— Ага, — согласился Гришка. — Только холодно.

— Я вот тоже думаю, мож в теплые края уже подать прошение? В Севастополе без нас скучно, — рассмеялся Иван.

— Я вообще не думал, что доживу до весны, — выдал внезапно Гордеев. Я отставил в сторону котелок с толкушей, посмотрел на друга. Умка тоже оторвалась от Барса.

— Доживёшь, — сказал Терентьев. — Я тебя лечить буду.

— Чем? Своей флягой?

— Ну фляга это вообще святое, ты не начинай мне тут.

Он достал флягу, отхлебнул, протянул Гришке. Гришка покачал головой.

— Чего загрустил казак? — спросила тогда Умка.

— Ничего я не загрустил, — Гриша явно пожалел уже, что брякнул лишнего. — Без дела просто маюсь.

— Он не без дела мается, — сообразил я. — Гриша, а давай мы у великого мага Востока спросим, где тебе жену искать?