— Я вот тебя зря ещё дома не прирезал, — буркнул Гордеев. Терентьев потрепал его по плечу, Умка только усмехнулась.

Барс лёг у моих ног, положил голову на лапы. Умка молча прижалась ко мне, не мешая готовить.

— Кынэ, — позвал я.

— Да?

— Ты много раз ходил в эти горы?

— Много, — ответил он, не поднимая головы от ножа. — С отцом, с братом. Один редко.

— И всегда возвращался?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Не всегда. Один раз возвращался без отца.

Повисла тишина. Только костёр потрескивал.

— Постой, — сказал я. — Я думал Шарах ваш с Тынэ отец.

— Он нас воспитал и научил всему. Но Шарах отец каждому.

— Прости.

— Не надо. Он умер не в горах. Он умер дома, от болезни. Но горы его забрали раньше, он там ноги отморозил, лёгкие продул. Так что горы убивают медленно, если не умеешь с ними жить.

— А ты умеешь?

— Учусь, — Кынэ наконец-то улыбнулся. — Каждый раз учусь. Вас бы научить.

Встали мы затемно. Заря ещё не занялась, но небо на востоке уже серело. Кынэ поднялся первым, разбудил нас тихим свистом.

— Пора. До пещер ещё часа четыре.

Мы собрались быстро. Потушили костёр, упаковали мешки, запрягли собак. Барс потянулся, зевнул и пошёл вперёд, не дожидаясь команды.

Кынэ снова встал на лыжи, оттолкнулся. Дорога пошла по гребню, но Кынэ всё равно каждые несколько минут проверял путь шестом.

— Смотрите, — сказал он, останавливаясь и показывая на снег. — Видите, как цвет меняется?

Я пригляделся. Снег был не белый, а с голубоватым отливом и гладкий, как стекло.

— Это старый наст, — пояснил Кынэ. — Под ним может быть что угодно, и камень, и трещина, и вода. На него лучше не наступать. Скользко и опасно. Видите возможность обойти по снегу, лучше не рисковать.

Он свернул в сторону, где снег был белым и пушистым, и повёл нас по нему. К полудню вышли к широкому плато. Впереди, в трёх верстах, чернели скалы.

— Там пещеры, — сказал Кынэ. — Видите дым?

Я присмотрелся. Над скалами, чуть выше, поднималась тонкая и серая, почти незаметная на фоне неба, струйка.

Мы разулись, воткнули лыжи в снег. Ружья наизготовку, ощетились ими, словно на войну пошли. Но никогда нельзя быть достаточно осторожным. Барс прижался к земле, пополз вперёд, как настоящий охотник.

— Дальше пешком, — сказал Кынэ. — Собак оставим здесь.

— Барса тоже? — спросил Терентьев, оглаживая тигра за ухом.

— Барс как раз отличное подспорье в переговорах, — улыбнулся я. — Пусть идёт, он рычать не будет.

Умка присела на корточки рядом с Барсом, шепнула ему что-то по-чукотски. Тигр прижал уши, лёг в снег и замер.

Первое жилище мы увидели, когда обогнули выступ. Не яранга, а шалаш из дерева и старых шкур, наскоро сколоченный, с дырой вместо входа, завешенной рваной парусиной. Всего таких жилищ было штук восемь, разбросанных по ложбине между скалами. В центре «поселения» располагалось кострище, а вокруг него обрубки брёвен вместо лавок.