— Постреляют. Лихарев сделает так, что батарея не встанет.
— Лихарев обещал. — Воздвиженский хмыкнул. — Провожал он меня, знаете, как покойника. Сначала доктора у него забрали, теперь артиллериста. Он при мне сказал писарю: если из отряда затребуют еще и кухню, он лично поедет жаловаться Куропаткину.
— И вообще, погодите благодарить, еще неизвестно, чем кончится. — Он спохватился и кивнул на ящик у своих ног. — Чуть не забыл, голова садовая. Это вам, от Ростовцева. Шесть банок вашей мази. Он мне полчаса объяснял, как везти. Чтоб не в тепле и не на холоде. Днем я держал их в ногах, а на ночевках заносил в фанзу и ставил подальше от печки. Вез, как снаряды с дистанционной трубкой, честное слово. Целы?
Я присел, снял веревку и откинул крышку. Банки стояли в тряпках, все шесть, стекло целое. Одну я открыл и посмотрел на просвет. Мазь не расслоилась и не промерзла, цвет прежний. Молодец Ростовцев. И этот молодец, что довез.
— Целы. И вы очень вовремя. Даже не представляете, до какой степени.
— А что такое?
— Стрижак ранен.
Воздвиженский переменился в лице.
— Матвей Кузьмич? Как? Тяжело?
— Хунхузы обстреляли, с неделю назад. Пуля в плечо, это как раз ерунда, борозда по мягким тканям. Хуже другое. Коня под ним убили, он завалился и придавил ему ногу. Матвей часа три пролежал под тушей на морозе, пока нашли. Дивизионные хотели ногу пилить, я не дал. Пока отстоял. Но нога под вопросом до сих пор, и сегодня она мне не нравится. Идемте, сами его увидите. Он вам обрадуется.
Ящик с банками я забрал под мышку. Такое добро я теперь никому не доверю.
Внутри лекарни было натоплено, чадила лампа, пахло карболкой. Раненые лежали на канах вдоль стен, человек десять. Стрижака держали в дальнем углу, за пологом из палаточного полотна, на правах тяжелого и к тому же офицера.
Он услышал шаги и повернул голову.
— Доктор. Опять щупать пришел, мучитель… — Тут он разглядел второго и осекся. — Аркадий Игнатьич! Ты какими судьбами?
— Здравствуй, Матвей Кузьмич. — Воздвиженский подошел к нарам и осторожно пожал ему здоровую руку. — Вот, проездом. А ты, гляжу, устроился. Лежишь, тепло, кормят.
— Устроился, как же. — Стрижак завозился и приподнялся на локте. — Доктор меня загноил заживо и держит, как арестанта. Шагу ступить не дает, даже здоровой ногой. А ты здесь по какому делу? Батарею твою сюда перевели, что ли?
— Да нет, батарея на месте. Я сам приехал.
— Жаль. Я уж думал, опять что-нибудь топить будем, как ту лодку. Хорошее было дело, душевное.
— Ты сначала ходить заново научись, вояка, — сказал я.
— Стало быть, сам по себе. Через полфронта. Зимой. Просто так. — Стрижак перевел глаза с него на меня и обратно. — Ну молчите, молчите, конспираторы. У доктора на роже все написано, только прочесть нельзя. Опять чего-то затеяли, а меня, значит, побоку. Лежи, Матвей, скучай.