Белая, гладкая, блестящая, натянутая, как ремень на толстом брюхе. Надавил пальцем, она даже не прогнулась. Под этой пленкой мышцы задыхались уже часа четыре.

Я подвел скальпель и сделал в фасции короткий поперечный надрез.

Края тут же разошлись сами. И в щель полезла мышца, темно-красная, набрякшая. Не выпрыгнула, конечно, но за две-три секунды выперла наружу тугим валиком, вылезла из своего тесного мешка, будто только того и ждала.

Молодой, что считал пульс, осекся и отступил на полшага.

— Господи помилуй. Она сама лезет. Никогда не видел такого.

— Не сама. Давление ее выпихивает. Считайте пульс, не отвлекайтесь.

Я взял тупоконечные ножницы, завел под фасцию и распустил ее вдоль, почти во всю длину разреза, оберегая мышцу. Передний мешок раскрылся. Потом нашарил перегородку, что делит переднюю группу от наружной, и вскрыл вторую оболочку, где сидят малоберцовые мышцы.

— Вот два, — сказал я, причем больше себе. — Теперь задние.

Я вел по коже и по фасции, рассекая их, самих мышц касаясь только чтобы дать им расправиться. Голень после первых двух мешков чуть осела, стала помягче. Но стопа как была холодной, так и оставалась.

Мышцы в ране лежали разные. Одни темно-красные, набухшие, но живого цвета. Другие побагровее, потемнее. Кое-где мелкие кровоизлияния, крапинами. Я тронул пинцетом край мышцы. Она дрогнула, поджалась. Живая, отвечает. Ковырнул надрезом поглубже, выступила кровь. Красная.

— Сокращается, кровит. Живая мышца.

— А вон тот кусок, серый? — Старший хирург стоял теперь близко и смотрел уже совсем иначе, хотя изумления старался не показывать. — У самой кости.

— Этот пока не трону. Через сутки видно будет, оживет он или нет. Сейчас режу только то, что явно мертвое, а серое, сомнительное, оставлю до завтра. Раньше времени резать нельзя, ошибешься.

Убитая мышца выглядит иначе, ее ни с чем не спутаешь. Тусклая, серо-бурая, дряблая, не дергается на инструмент и крови не дает. Такую вон. А та, что просто затекла и посерела с краю, еще может очухаться. Ее не тронь, погляди через день-другой.

Дальше пошел на внутреннюю сторону. Второй разрез, позади внутреннего края большеберцовой кости.

— Снаружи-то разве мало было? — опять подал голос второй, уже с любопытством.

— Мало. Я же говорю, мешков четыре. Два передних открыл, а задние покуда закрыты, там самое главное и сидит.

Я рассек кожу, добрался до поверхностного заднего мешка. В рану подались икроножная и камбаловидная мышцы. Толстые, выпятились. Но останавливаться было рано. Опаснее всего лежало глубже, самый глубокий задний мешок, тот, что подпирает кость сзади. Его-то и проглядеть легче всего, а он часто и решает дело. Я осторожно прошел вдоль внутреннего края кости, держась подальше от сосудисто-нервного пучка, чтоб не зацепить, нащупал глубокую фасцию и вскрыл ее.