Голень заметно опала. Из каменной сделалась просто тугой.

— Все четыре, — сказал я и разогнулся. Спина затекла.

Теперь оставалось смотреть и ждать. Я прижал ноготь на большом пальце стопы, побелел, отпустил. Раньше он оставался бы белым, мертвым. А теперь под ноготь медленно, нехотя, но возвращалась розовость.

— Гляньте на ноготь.

Старший наклонился.

— Розовеет вроде.

— Медленно. Но кровь пошла.

Минуту-другую спустя я снова полез за лодыжку. Толчки под пальцем стали отчетливее, увереннее. Потом тронул тыл стопы, там, где раньше было пусто. Сперва ничего. И вдруг под пальцем дрогнуло. Раз. Помедлив, другой. Слабый, ниточкой, но настоящий пульс, там, где его только что не было вовсе.

— И на тыле пошел, — сказал я.

Не хотелось радоваться вслух раньше срока. Рано.

— Кровь вернулась, — сказал я. — Только это еще не значит, что ногу спасли. Это значит, что мы получили право за нее побороться. Не больше.

Стопа под руками медленно теряла синеву и чуть теплела. Не разом, не сделалась розовой и живой в один миг, как в сказке. Но синь отступала.

Старший еще раз ощупал голень, всей пятерней.

— Мягче стала.

— Мышцам теперь есть куда разбухать. Не в кость упираются, а в воздух.

— Вы, стало быть, просто рассекли апоневроз, — проговорил он, будто примеряя эту мысль на себя.

— Не просто. Все четыре мешка до конца вскрыл. Оставь я хоть один, он бы и дальше душил, и вся работа впустую.

— Но такую рану не зашить, — сказал молодой. — Она же зияет.

— И не надо зашивать. Сейчас нельзя. Зашью сегодня, к вечеру опять раздует, давление вернется, и все сначала. Пусть лежит открытой.

Кожу и фасцию я так и оставил, зиять двумя длинными ранами. Те сосуды, что кровили заметно, я захватил зажимами и перевязал шелком, один за другим. Потом взял стерильную марлю, смочил ее теплым соленым раствором и рыхло, без всякого нажима, укрыл выпятившиеся мышцы. Чтоб не сохли, чтоб не пылились, а давить на них нельзя ни в коем случае.

— Послушайте меня, — сказал я, накладывая сверху совсем свободную повязку. — Кто вздумает затянуть бинт потуже, тот своими руками сделает то же самое, что делала фасция. Опять зажмет, опять задушит. Повязка должна лежать, а не стягивать. Свободно, чтоб палец проходил.

На голень я наложил еще легкую лубковую шину, на случай, если там и трещина в кости есть, но опять же, не притягивая, только придержать.

— Дальше так, — продолжал я. — Пульс на стопе щупать каждый час. И на тыле, и за лодыжкой. Пальцы, чувствует ли, тоже каждый час. И вот еще, важное: всю мочу собирать, до капли, смотреть цвет и сколько. Начнет темнеть, бурой пойдет, вроде мясных помоев, зовите меня немедля, хот днем, хоть ночью.