— Обещал сжечь при вас, если вернетесь. Держу слово.

Он открыл дверцу печки и сунул листы в огонь. Бумага занялась, съежилась и почернела.

— А жалко, между прочим, — заметил он, глядя в печку. — Хороша была бумага для вашей новой роли. Доктор с пятном, выгнанный за кражу спирта, — бандиты бы прослезились от умиления. Ну ничего. Напишем вам биографию поновее и почище. То есть погрязнее.

— У вас все шутки такие?

— Какая служба, такие и шутки, — засмеялся Ракитин и закрыл дверцу. — Но, думаю, это все не понадобится.

Неделя прошла тихо. Ракитин уехал без прощаний: утром фанза уже стояла пустая, будто в ней никто и не жил. Лагерь гудел, готовился к маршу, с севера подтягивались пополнения и обозы.

А Стрижак поправлялся с такой скоростью, что Березин завел на него отдельную тетрадь и заполнял ее молча, с озадаченным видом. Раны на голени закрылись по краям, середина затянулась молодой розовой кожей, тонкой, но целой. Швы с плеча я снял давно, рука работала. Стрижак начал вставать, потом ходить вдоль нар, держась за стену, потом раздобыл где-то палку и принялся ковылять по всей лекарне, наводя страх на врачей и санитаров. Ходил он пока плохо, но ходил, и с каждым днем тверже.

— В седло когда? — спрашивал он при каждой перевязке.

— Через месяц спросишь еще раз.

— Тиран и мучитель. Вот пойду и самому Мищенко на тебя пожалуюсь. Или Куропаткину. А там и царь недалеко.

Пожаловаться он не успел.

За мной пришли утром: к командующему, срочно. Я шел через лагерь и снова прикидывал, что стряслось, а когда вошел и увидел лицо Мищенко, прикидывать перестал. Понял.

Он сидел за столом, и перед ним лежал лист. Один-единственный, и генерал смотрел на него так, будто там сообщали о проигранном сражении.

— Читай, — сказал он и двинул лист по столу ко мне.

Бумага пришла через штаб Куропаткина. Наверху значилось Главное управление Российского общества Красного Креста, номера, входящие, печати. А ниже несколько строк:

«Ввиду катастрофической нехватки опытных хирургов и угрозы эпидемических заболеваний немедленно откомандировать доктора Дмитриева в Харбин. Исполнение проконтролировать».

— Приказ, — сказал Мищенко. — Главное управление Креста, а там кто рядом, знаешь? Императрица Мария Федоровна, покровительница. И спущено через штаб командующего, с отметкой донести об исполнении. Тут, доктор, не поспоришь. Тут и мне положено взять под козырек.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Понимает он. — Мищенко тяжело поднялся из-за стола и прошелся. — Я тебя при себе оставить хотел. До конца войны. Врач ты редкий, и голова у тебя работает так, что иному штабу впору. А тебя выдергивают, как морковку с грядки, и даже спросить меня не сочли нужным. И знаешь, что обиднее всего? Чую я, чья это рука. Жандарм твой неделю как укатил, и на тебе, бумага. Отродясь за нашими канцеляриями такой прыти не водилось.