— Вам легко говорить, вы не врач.

— Я жандарм. Это близко: мы тоже лечим, только не тело, а общество, и любят нас именно за это. — Он снова усмехнулся. — И еще одно, чтобы вы не думали, будто я отбираю у вас скальпель. Работе вашей это не помешает. Устроим вас в харбинский госпиталь Красного Креста, там хирургов не хватает отчаянно, вас с руками оторвут и без наших хлопот. Будете оперировать с утра до вечера, сколько душе угодно. А остальное попутно. Вечерами. Частная, так сказать, практика.

Я пил чай и молчал. Крыть было нечем, и это раздражало.

Он прав, вот что самое противное. Если я полез в Инкоу с пироксилином под видом гигроскопической ваты, то изображать теперь чистоплюя поздно и глупо. И последствия толковой диверсии в Харбине выйдут во сто раз хуже Инкоу: там горели японские снаряды, а здесь будут гореть наши. И медицина остается при мне, настоящая, с операционной. Куда ни поверни — деваться некуда.

А еще он не знает главного. И пора это исправить, потому что без этого весь его план стоит вполовину.

— Хорошо, — сказал я. — Только сначала вам нужно кое-что узнать. Помните, я принес вам сведения о хунхузах у третьего пакгауза? С адресом и часом. И не назвал источник.

— Помню. — Он усмехнулся. — Врачебная тайна. Я вас тогда чуть не арестовал.

— Пора объяснить, откуда все взялось.

И я рассказал. Как поздним вечером ко мне пришел китаец и попросил спасти важного человека. Как меня везли через ухабы в закрытой повозке с наглухо завязанными глазами в Фуцзядянь, как я после понял, в самую его глубину. Как в богатой фанзе, в опийном дыму, среди охраны с мечами и револьверами, лежал немолодой китаец с пулей в бедре и пульсирующей опухолью над раной, к которой двое местных лекарей боялись притронуться, потому что понимали: тронь — и кровь ударит фонтаном. Как я оперировал при фонарях и вытащил его. Как он расплатился мешком золота, и золото это лежит теперь на моем счету в Русско-Китайском банке, все до монеты, честно внесенное. И как в благодарность, а больше в отместку тому, кто в него стрелял, он выдал мне Рыжего Лиса со всеми потрохами: бараки, сроки, оружие. Рассказал и про монету на красном шнурке, которую хозяин вручил мне своей рукой.

Ракитин слушал не перебивая, сцепив пальцы на столе. За весь рассказ он не шевельнулся ни разу.

— Монета при вас? — спросил он, когда я закончил.

— В моих вещах. Принести?

— Сделайте одолжение.

Я сходил к себе и принес. Простая китайская монета с квадратной дыркой посередине, на красном шелковом шнурке, и шнурок завязан узлом, какого я больше нигде не видел: сплошные петли и завитки, ни развязать, ни повторить.