Через два дня меня позвали в штаб прямо из лекарни. Вестовой был какой-то перепуганный, я решил, что кому-то плохо, прихватил сумку, но Мищенко был бодр и доволен, каким я его давно не видел. Он стоял над картой, и севернее наших мест на ней был обведен карандашом кружок.

— Иди сюда, доктор. — Он ткнул пальцем в кружок. — Читай, что написано.

— Сандепу.

— Сандепу, — повторил он будто с удовольствием. — Скоро пойдем. И не мы одни, вся армия двинется. Наступать будем, доктор, понял? Хватит пятиться. И знаешь, что я тебе скажу: теперь будет проще. Японец после Инкоу — как мужик, у которого амбар сгорел: воевать надо, а жрать нечего и стрелять скоро станет нечем. Подвоз у него теперь худой. Так что дело, про которое мы молчим, еще скажется, попомни мое слово.

— Дай бог, ваше превосходительство.

— Дай бог. — Он свернул карту. — Все, иди. Я тебя, если по совести, похвастаться позвал, старый дурак. И похвалить тебя. Больше поговорить об этом не с кем: кого ни возьми, всем нельзя. Молчи об этом, хотя, признаюсь, оно уже не тайна. Кто знает, а кто догадывается.

А вечером меня перехватил Ракитин.

Он жил все эти дни почти на краю деревни, в маленькой фанзе, и чем занимался, не знал никто.

— Зайдите ко мне, доктор, — сказал он, встретившись со мной у лекарни. — Чаю выпьем. Разговор есть, длинный и не для улицы.

В фанзе у него было чисто и пусто: кан, стол, два табурета, полевая сумка на гвозде. Ни бумаг на виду, ничего. Он поставил на стол две кружки, разлил чай, пододвинул мне жестянку с сахаром.

— Я здесь задержался не из любви к казачьей жизни, Вадим Александрович, — начал он без предисловий. — Я думал. В том числе о вас.

— Польщен.

— Погодите, сейчас перестанете. — Он отпил из кружки. — Вы себе представляете, что сейчас творится у японцев после Инкоу?

— Убытки считают.

— Убытки само собой. Но убытки полбеды. Главная их беда называется позор. Есть у них военная жандармерия, кэмпэйтай, она же и контрразведка. Люди серьезные, злые и самолюбивые до крайности. И эти серьезные люди проворонили у себя в тылу двух человек с саквояжами. Главная база снабжения сгорела у них под носом, и сделали это не пушки. Пушкам они бы простили, война есть война. Их обыграли в их собственную игру, в тихую, и вот этого они не простят никогда. Они будут отыгрываться, доктор. Тем же оружием.

— Диверсиями.

— Именно. И я вам даже скажу где. — Он поставил кружку. — Харбин.

Я молчал и ждал продолжения.

— Смотрите сами. Все, чем живет армия, идет через Харбин. Узловая станция. Мост через Сунгари. Склады, какие хотите: артиллерийские, интендантские, санитарные. Мастерские, где чинят паровозы. Госпитали, куда свозят раненых со всего фронта. Перережьте это в одном месте — и армия под Мукденом начнет сохнуть, как рука с перетянутой артерией. Простите, что вашими словами говорю… с кем поведешься, хахаха.